худенькая и одинокая в этой пустой комнате. Она даже лишена общества самой себя.
 Она даже не может остаться наедине со своим «я»; разорванная, точно граната, 
на множество острых осколков страха, среди чуждого и угрожающего ландшафта, 
полного неуловимых угроз.

— Никто не ждет тебя, — говорю я:

— Ждут.

— Откуда ты знаешь?

— А голоса? Разве ты их не слышишь?

— Нет.

— Голосам все известно. Разве ты их не слышишь?

— Это ветер, Изабелла.

— Да, — покорно соглашается она. — Пусть ветер. Если бы только это не причиняло 
такой боли.

— А что причиняет тебе боль, Изабелла?

— Перепиливание. Они же могли бы резать, тогда дело пошло бы живее. Но это 
тупое, медленное перепиливание! И все опять снова срастается, оттого что пилят 
слишком медленно! А тогда они начинают сначала, и это продолжается без конца. 
Они распиливают тело, а оно все время срастается, и так без конца.

— Кто распиливает?

— Голоса.

— Голоса не могут распиливать.

— Эти могут.

— Где же они распиливают?

Изабелла делает движение, словно от резкого приступа боли. Она стискивает руки 
между коленями.

— Они стараются выпилить ребенка. Чтобы у меня никогда не было детей.

— Да кто?

— Те там, снаружи. Она говорит, что родила меня. А теперь хочет опять силком 
вернуть меня в себя. И распиливает, распиливает. А он держит меня. — Изабелла 
содрогается: — Тот, который в ней…

— В ней?

Она стонет:

— Не говори никому… она хочет меня убить… Но я не должна этого знать.

Я направляюсь к ней и обхожу кресло с узором из бледных роз: это кресло, 
имитирующее беспечную жизнь, кажется в пустой комнате особенно неуместным.

— Чего ты не должна знать?

— Она хочет убить меня. Мне нельзя спать. Почему никто не бодрствует вместе со 
мной? Все я одна должна делать. А я так устала, — жалуется она, словно птичка. 
Так жжет, и я не могу спать, и я так устала. Но разве можно спать, когда так 
жжет и никто с тобой не бодрствует? Вот и ты меня покинул.

— Я тебя не покинул.

— Ты с ними разговаривал. Они тебя подкупили. Почему ты не держал меня? Голубые 
деревья и серебряный дождь. Но ты не захотел. Ни разу! А ты мог бы меня спасти!

— Когда? — спрашиваю я и чувствую, как во мне что-то дрожит, я не хочу, чтобы 
оно дрожало, но оно дрожит, дрожит, и мне чудится, будто комната уже не стоит 
спокойно на месте, будто дрожат стены, они состоят уже не из кирпичей, извести 
и штукатурки, а из сконцентрированных колебаний биллионов нитей, которые бегут 
от горизонта до горизонта и за него и только здесь уплотнились в 
четырехугольную тюремную камеру, сплетенную из веревок для виселиц и петель 
повешенных, а в них барахтается какой-то несчастный комочек тоски и страха 
перед жизнью.