— Истинный кавалер вкушает блаженство, но молчит, — отвечает Вильке.

В эту минуту между тучами появляется луна. Сияет белизною мрамор в саду, 
поблескивают черные кресты, а между ними мы видим четыре парочки: две 
расположились среди мраморных памятников, две — среди гранитных. На миг они 
замирают, оцепенев от неожиданности, — им остается только бежать или совершенно 
игнорировать новую ситуацию. Бегство — дело не столь безопасное; правда, можно 
благополучно скрыться, но зато получить такой нервный шок, что станешь 
импотентом. Я знаю об этом от одного ефрейтора, которого младший фельдфебель 
саперных войск застал в лесу с кухаркой, — этот ефрейтор на всю жизнь лишился 
мужской силы, и жена через два года с ним развелась.

Парочки поступают правильно. Словно олени, смотрят они вокруг и, обратив взоры 
на наше окно, единственное, которое освещено — оно светилось и раньше, — 
остаются на месте, точно их изваял Курт Бах. Теперь они — воплощенная 
невинность, правда немного смешная, как, впрочем, и скульптуры Курта Баха. И 
тут облако начисто стирает луну, эта часть сада погружается во мрак, и 
освещенным остается только обелиск. Но что там за блещущий фонтан? Поливая 
обелиск, стоит Кнопф, подобный брюссельской статуе, которую знает каждый солдат,
 ездивший в отпуск в Бельгию.

Кнопф слишком далеко, и помешать ему уже ничем нельзя. Да у меня сегодня и не 
такое настроение. Почему я должен реагировать, как домашняя хозяйка? Сегодня я 
решил уехать из этих мест и поэтому ощущаю поток жизни с удвоенной силой, я 
чувствую ее во всем: в запахе свежих опилок и в лунном свете, в шорохе и 
скольжении парочек, в невыразимо волнующем слове «сентябрь», в моих пальцах, 
которые шевелятся, готовые схватить эту жизнь, в моих глазах, без которых все 
музеи мира опустели бы, в призраках, привидениях и во всем преходящем, в 
отчаянном беге земли, несущейся мимо Кассиопеи и Плеяд, в предчувствии 
бесконечных неведомых садов под неведомыми звездами, а также важных должностей 
в больших неведомых газетах, в предчувствии рубинов, сейчас срастающихся под 
землей в пунцовое сияние. Я ощущаю эту жизнь и потому не могу запустить пустой 
пивной бутылкой в фельдфебеля Кнопфа, извергающего тридцатисекундный фонтан…

В ту же минуту начинают бить часы. Час. Время духов миновало, мы опять можем 
называть Вильке на «вы», пьянствовать дальше или опуститься в сон, как в горную 
шахту, в которой есть уголь, трупы, белые дворцы из соли и скрытые в земле 
алмазы.






XIX



Она сидит в уголке своей комнаты возле окна.

— Изабелла, — говорю я. Она молчит. Ее веки трепещут, как бабочки, которых дети 
живьем насаживают на булавки.

— Изабелла, я пришел за тобой.

Она испуганно прижимается к стене. И продолжает сидеть, судорожно вытянувшись, 
словно оцепенев.

— Разве ты меня не узнаешь? — спрашиваю я. Она недвижима; только глаза смотрят 
теперь в мою сторону, настороженные, очень темные.

— Тебя прислал тот, кто выдает себя за врача, — шепчет она.

Это правда. Меня прислал Вернике.

— Он не посылал меня, — говорю я. — Я пришел тайком. Никто не знает, что я 
здесь.

Она медленно отделяется от стены.

— Ты тоже меня предал.

— Я тебя не предавал. Я не мог к тебе пробиться. Ты не выходила.

— Мне же нельзя было, — шепчет она. — Они все стояли снаружи и ждали. Хотели 
меня поймать. Они проведали, что я здесь.

— Кто?

Она смотрит на меня и не отвечает. Какая она худенькая! — думаю я. Какая