— Ты что, хочешь обратить меня в истинную веру? — спрашивает Курт Бах. — Ты, 
вымогатель наследия Божия?

— Нет, нет! А может быть, и да, пожалуйста! Опять шорох?

— Да, — отвечает Курт. — Шорох любви.

Мы снова слышим, как за окном кто-то осторожно крадется. Вторая парочка 
исчезает среди леса надгробий. Видно скользящее белое пятно — это платье 
девушки.

— А почему покойники выглядят совершенно иначе, чем живые, — спрашивает Вильке,
 — даже близнецы?

— Оттого, что их лица уже не искажены, — отвечает Курт Бах.

Вильке даже перестает жевать.

— Как так?

— Не искажены жизнью, — поясняет монист. Вильке приглаживает усы и продолжает 
жевать.

— В такое время могли бы, кажется, прекратить свои глупости! Неужели для вас 
нет ничего святого?

Курт Бах беззвучно смеется.

— Бедняга, ты как усик плюща, вечно тебе нужно за что-нибудь цепляться!

— А тебе?

— Мне тоже. — Глаза на лице Курта, словно вылепленном из глины, блестят, как 
будто они стеклянные. Обычно он, это дитя природы, довольно замкнут и в нем 
видишь только скульптора-неудачника с неудавшимися мечтами; но порою прообразы 
этих мечтаний словно прорываются наружу такими, какими были двадцать лет назад, 
и тогда он кажется опоздавшим родиться фавном, одержимым видениями.

Со двора снова доносится потрескивание, шепот и шорох.

— Две недели назад тут была целая история, — говорит Вильке. — Какой-то слесарь 
забыл вынуть из кармана свой инструмент, и они так бурно обнимались и так 
неудачно расположились, что дама вдруг напоролась на шило. Тогда она сразу 
вскакивает, хватает маленький бронзовый венок и как даст механику по башке. Вы 
разве не слышали об этом случае? — обращается он ко мне.

— Нет.

— Она так крепко насадила венок ему на уши, что он не мог его стащить. Я 
зажигаю свет, спрашиваю, в чем дело. Парень в страхе удирает, а на голове у 
него, как у римского политического деятеля, бронзовый венок. Разве вы не 
заметили, что у вас одного венка не хватает?

— Нет!

— Подумать только. Он, значит, убегает, будто за ним гонится рой ос. Я 
спускаюсь во двор. А барышня еще тут, смотрит на свою руку. «Кровь, — говорит,
 — он меня уколол! И в такую минуту!» Я смотрю на землю, вижу шило и рисую себе 
всю картину. Потом поднимаю это самое шило. «Может произойти заражение крови, — 
говорю я, — палец перевязать можно, задик — нет. Даже такой прелестный, как 
ваш». Она краснеет…

— Как ты мог это увидеть в темноте? — спрашивает Курт Бах.

— Светила луна.

— При луне не видно, если человек краснеет.

— Но это чувствуется, — заявляет Вильке. — Значит, она краснеет, но все-таки 
держит юбку так, чтобы та не прикасалась к телу. Платье на ней было светлое, а 
пятна крови нелегко отмыть, вот почему. «У меня есть йод и пластырь, — говорю,
 — и я умею молчать. Пойдемте». Она идет и даже не пугается. — Вильке 
повертывается ко мне. — Тем ваш двор и хорош, — с воодушевлением добавляет он.
 — Если кто любит среди могильных памятников, тому гробы не страшны. Так вот и 
случилось, что после йода, пластыря и глотка портвейна гроб великана послужил 
еще кое для чего.

— Он стал беседкой любви? — спрашиваю я, чтобы знать наверняка.