— Ладно, ладно, Вильке! Что, водка еще осталась?

Курт Бах передает мне бутылку. Вдруг Вильке вздрагивает всем телом, он чуть при 
этом не отхватил себе рубанком палец.

— Слышите? — испуганно спрашивает он. На лампочку налетел жук.

— Спокойно, Альфред, — говорю я. — Это не весть из потустороннего мира. Просто 
скромная драма в царстве животных. Навозный жук, стремящийся к солнцу, которое 
воплотилось для него в стосвечовой лампочке, висящей в заднем флигеле дома 
номер три по Хакенштрассе.

Мы договорились, что начнем перед самой полночью и будем до конца «часа духов» 
называть Вильке на «ты». Ему кажется, что он тогда более защищен. После часу мы 
опять перейдем на формальное «вы».

— Не понимаю, как можно жить без религии, — обращается Вильке к Курту Баху. — 
Что же тогда делать ночью, когда просыпаешься во время грозы?

— Летом?

— Конечно, летом. Зимою гроз не бывает.

— Надо выпить чего-нибудь холодного, — отвечает Курт Бах. — А потом продолжать 
спать.

Вильке качает головой. В «час духов» он становится не только пугливым, но и 
чрезвычайно религиозным.

— Я знал одного человека, который, когда начиналась гроза, отправлялся в 
бордель, — говорю я. — У него прямо потребность возникала. Так-то он был 
импотентом; и только во время грозы это проходило. Едва он замечал приближение 
грозовой тучи, он тут же хватал телефонную трубку и просил Фрици принять его. 
Лето 1920 года было для него лучшим периодом его жизни — оно так и кишело 
грозами. Иной раз бывали четыре или пять на дню.

— А что он делает теперь? — с интересом спрашивает Вильке, этот любитель 
исследований.

— Умер, — отвечаю я. — Скончался во время последней страшной грозы, в октябре 
1920 года.

В доме напротив ночной ветер шумно захлопывает какую-то дверь. На церковных 
колокольнях бьют часы. Полночь. Вильке опрокидывает стаканчик водки.

— А что, если бы нам прогуляться на кладбище? — спрашивает безбожник Курт, 
который иногда бывает недостаточно чуток.

Усы Вильке дрожат от ужаса, ветер дует прямо в окно.

— И это называется друзья! — восклицает он с горькой укоризной. И тут же снова 
пугается. — Слышите?

— Парочка в саду. Перестань-ка строгать, Альфред. Ешь! Привидения не любят 
людей, которые едят. Шпротов у тебя не найдется?

Альфред смотрит на меня, как пес, которого пнули в ту минуту, когда он следовал 
зову природы.

— Неужели нужно напоминать мне об этом именно сейчас? Напоминать о моих 
неудачах в любви и о том, как тяжело одиночество для мужчины, когда он в самом 
соку?

— Ты жертва своей профессии, — отвечаю я. — Не каждый может это сказать о себе. 
Но пора сесть за наш souper[15 - Ужин (франц.)]. Так это называют в высшем 
обществе.

Мы беремся за сыр и колбасу и откупориваем бутылки с пивом. Канарейке дают 
листок салата, и она жизнерадостно ликует, не спрашивая себя, атеистка она или 
нет. Курт Бах поднимает землистое лицо и потягивает носом.

— Пахнет звездами, — замечает он.

— Чем? — Вильке опускает бутылку в опилки. — Это еще что за выдумки?

— В полночь вселенная пахнет звездами.

— Брось, пожалуйста, свои шутки. Как может человек жить, если он ни во что не 
верит да еще говорит такие вещи?