слабости. Трудно поверить, но тогда он начинает бояться призраков, и общества 
канарейки, которая живет в клетке для попугая над его верстаком, ему становится 
недостаточно. Тогда он впадает в уныние, говорит о бесцельности бытия и тянется 
к водке. Мы не раз находили его потом утром храпящим на опилках в самом большом 
гробу, с которым он четыре года назад так ужасно влип. Гроб был сделан для 
Блейхфельда, великана из цирка, который тогда гастролировал в Верденбрюке и 
внезапно скончался после ужина, состоявшего из лимбургского сыра, крутых яиц, 
копченой колбасы, ржаного хлеба и водки, скончался — однако лишь по видимости, 
ибо в то время, как Вильке наперекор всем привидениям всю ночь строгал гроб, 
великан, вдруг вздохнув, восстал со своего смертного ложа и вместо того, чтобы, 
как полагается честному человеку, тут же известить Вильке, допил оставшиеся 
полбутылки водки и завалился спать. На другое утро он заявил, что денег у него 
нет и гроба он не заказывал. Возразить тут было нечего. Цирк уехал, и, так как 
гроб этот никто не покупал, Вильке так с ним и остался, и его мировоззрение на 
время даже окрасилось некоторой горечью. Особенно негодовал он на молодого 
врача Вюльмана, которого счел во всем виноватым. Вюльман служил два года в 
армии, исполняя обязанности военного врача, и в нем развился некоторый 
авантюризм. Но ведь у него в лазарете перебывало столько полумертвых и на три 
четверти мертвых солдат, причем никто не возлагал на него ответственность ни за 
их смерть, ни за криво сросшиеся кости, так что к концу войны у него накопилось 
в памяти немало интересных случаев. Поэтому он еще раз прокрался к великану и 
сделал ему какой-то укол — Вюльман не раз наблюдал в лазарете, как от таких 
уколов умершие снова оживали; быстренько вернулся к жизни и великан. С тех пор 
Вильке стал испытывать к Вюльману невольную антипатию, не исчезла она и позднее,
 когда тот стал вполне приличным врачом и посылал родственников своих умерших 
пациентов к Вильке. А для Вильке гроб великана служил постоянным напоминанием о 
том, что не надо быть слишком легковерным; и, вероятно, он поэтому же 
отправился с матерью близнецов к ней на квартиру, желая самолично убедиться, не 
разъезжают ли умершие ребята опять на деревянных лошадках. Для Вильке, при его 
самоуважении, было бы нестерпимо, если бы рядом с непродававшимся великанским 
гробом у него застрял также квадратный гроб для близнецов и в его мастерской 
образовался бы какой-то склад гробов. Больше всего сердился он на Вюльмана за 
то, что ему так и не удалось поговорить с великаном по душам. Он все бы ему 
простил, если бы проинтервьюировал относительно того света. Ведь великан был в 
течение нескольких часов все равно что мертв, а Вильке, с его любительской 
страстью ко всяким исследованиям и страхом перед духами, многое бы дал за то, 
чтобы получить сведения о потустороннем мире.

Курт Бах всем этим абсолютно не интересуется. Это дитя природы все еще состоит 
членом берлинской общины свободно верующих, чей лозунг гласит: «Ты жизнь земную 
сделай доброй и красивой — ведь нет миров иных, не свидимся с тобой мы». И 
особой причудой судьбы кажется то, что он все же стал скульптором, связанным с 
потусторонним миром — с ангелами, умирающими львами и орлами! Однако раньше он 
стремился к иному. Когда он был моложе, он ощущал себя чем-то вроде племянника 
Микеланджело.

Канарейка заливается. Свет мешает ей спать. Рубанок Вильке издает шипящий звук. 
За открытым окном стоит ночь.

— Как вы себя чувствуете? — спрашиваю я Вильке. — Потустороннее уже стучится в 
дверь?

— И да и нет. Ведь только половина двенадцатого. У меня такое же чувство, как 
если бы я, при длинной бороде и в дамском платье с глубоким вырезом, отправился 
гулять. Довольно неприятно.

— А вы сделайтесь монистом, — советует Курт Бах. — Когда ни во что не веришь, 
особой жути никогда не испытываешь и не бываешь смешон.

— Тоже не годится, — говорит Вильке.

— Может быть. Но уж, во всяком случае, не будешь чувствовать себя, как человек 
с большой бородой и в декольтированном дамском платье. Так я себя чувствую, 
только когда ночью смотрю в окно, вижу небо с его звездами и миллионами 
световых лет и должен верить, будто надо всем этим восседает некое существо 
вроде сверхчеловека и для него очень важно, что получится из Курта Баха.

Дитя природы спокойно отрезает себе кусок колбасы и ест его. Вильке нервничает 
все больше. Полночь уже совсем близко, а в эту пору он не любит таких 
разговоров.

— Холодно, правда? — замечает он. — Уже осень.

— Можете спокойно оставить окно открытым, — говорю я, видя, что он хочет 
закрыть его. — Это бесполезно. Духи отлично проходят сквозь стекло. Лучше 
взгляните-ка вон на ту акацию! Прямо Лиза Вацек среди акаций. Слышите, как в ее 
листве шумит ветер! Точно вальс в шелковых нижних юбках молодой женщины. Но 
настанет день, когда акацию срубят, и вы будете делать из нее гробы.

— Из дерева акации нельзя. Их делают из дуба, ели, красного дерева…