равнины, вдруг сжатый горным ущельем и ставший вихрем. Я пытаюсь оторвать от 
себя ее пальцы и снова озираюсь. Но она отталкивает мои руки. Она уже не 
смеется. В ней вдруг появилась отчаянная серьезность земной твари, для которой 
любовь — ненужный придаток, которая знает только одну цель и готова даже пойти 
на смерть, лишь бы ее достигнуть.

Изабелла не отпускает меня, а я не могу справиться с ней, словно в нее вошла 
какая-то посторонняя сила, и освободиться я мог бы, только оттолкнув ее. Чтобы 
этого избежать, я привлекаю ее к себе. Так она беспомощнее, но зато совсем 
близко, она грудью приникла к моей груди, я ощущаю в моих объятиях ее тело и 
чувствую, что невольно прижимаю ее к себе. Нельзя, говорю я себе, ведь она 
больна, это будет подобно насилию, но разве не все и всегда насилие? Прямо 
перед собой я вижу ее глаза, пустые, без искры сознания, неподвижные и 
прозрачные.

— Боишься, — шепчет она. — Ты всегда боишься.

— Я не боюсь, — бормочу я.

— Чего? Чего ты боишься?

Я не отвечаю. И страх вдруг исчезает. Серо-синие губы Изабеллы прижимаются к 
моему лицу, вся она холодная, меня же трясет озноб ледяного жара, по телу бегут 
мурашки, только голова пылает, я ощущаю зубы Изабеллы, она стоит подле меня, 
как стройный, поднявшийся на задние ноги зверь, призрак, дух, сотканный из 
лунного света и желания, покойница, нет, живая, воскресшая покойница, ее кожа и 
губы холодны, жуть и запретное сладострастие охватывают меня, точно вихрь, я 
делаю отчаянное усилие, вырываюсь и так резко отталкиваю ее, что она падает 
навзничь…

Изабелла не встает. Она продолжает лежать на земле, похожая на ящерицу, шипит и 
бормочет бранные слова и оскорбления, они потоком срываются с ее губ — так 
ругаются возчики, солдаты, девки, иных слов даже я не знаю, оскорбления, 
подобные ударам ножа и кнута; я и не подозревал, что ей известны такие слова, 
на которые отвечают только кулаками.

— Успокойся! — говорю я. Изабелла смеется.

— «Успокойся», — передразнивает она меня. — Заладил: «Успокойся»! Да поди ты к 
черту! — Она шипит уже громче: — Убирайся, жалкая тряпка! Евнух!..

— Замолчи, — говорю я раздраженно. — Не то…

— Не то? А ты все-таки попробуй! — И она выгибается дугой, упираясь руками и 
ногами в землю, в бесстыдной позе, скривив открытый рот презрительной гримасой.

Я смотрю на нее пораженный. Она должна бы вызвать во мне отвращение, но она его 
не вызывает. Даже в этой непристойной позе она непохожа на девку, несмотря на 
все, что она делает, на те слова, которые выплевывает, на то, как она ведет 
себя: и в ней самой, и во всем этом есть что-то отчаянное, исступленное и 
невинное. Я люблю ее, мне хотелось бы взять ее на руки и унести, но я не знаю, 
куда. Я поднимаю руки, они словно налиты свинцом, я чувствую свою беспомощность 
и нелепость, свое мещанство и провинциальность.

— Убирайся! — шепчет Изабелла, продолжая лежать на земле. — Уходи! Уходи! И 
больше никогда не возвращайся! Не вздумай опять явиться сюда, старый сыч, 
святоша, плебей, кастрат! Убирайся, болван, кретин, мелкая твоя душонка! И не 
смей возвращаться!

Она смотрит на меня, теперь уже стоя на коленях, рот сжался и кажется маленьким,
 глаза стали плоскими, тускло-серыми и злыми. Словно все еще сохраняя 
невесомость, она вскакивает, хватает свою синюю юбку и уходит, легко и быстро 
ступая длинными стройными ногами, словно паря в лунном свете, нагая танцовщица, 
помахивающая синей юбкой, как флагом.

Мне хочется догнать ее, позвать, привлечь к себе, но я продолжаю стоять 
неподвижно. Я не знаю, что она сейчас сделает еще, и мне вспоминается, что не в 
первый раз здесь, у ворот, появляется нагой человек. Чаще всего это бывают 
женщины.

Медленно иду я обратно по аллее. Застегиваю рубашку и испытываю чувство вины. 
Сам не знаю почему.




x x x


Очень поздно возвращается Кнопф. Судя по шагам, он основательно нагрузился. Мне