действительно сейчас не до обелиска, но именно поэтому я иду к водосточной 
трубе. В подворотне Кнопф останавливается и, как подобает старому вояке, 
сначала окидывает испытующим взглядом двор и сад. Все тихо. Тогда он осторожно 
приближается к обелиску. Я, конечно, не надеялся, что бывший фельдфебель бросит 
свою привычку от одного-единственного предупредительного выстрела. Вот он уже 
стоит перед памятником в полной готовности. Осторожно еще раз повертывает 
голову во все стороны. Затем искусный тактик делает ложный маневр: руки 
скользят по швам, но это блеф, он только прислушивается, и лишь после этого, 
когда выясняется, что все по-прежнему спокойно, он с удовольствием принимает 
соответствующую позу, его усы приподнимаются в торжествующей улыбке, и он 
приступает к делу.

— Кнопф! — приглушенно вою я через водосточную трубу. — Свинья этакая, ты опять 
здесь? Разве я тебя не предупреждал?

Перемена в лице Кнопфа не может не доставить мне удовольствия. Я до сих пор 
как-то не верил выражению «вытаращил глаза», по моему мнению, человек, напротив,
 щурится, желая что-нибудь получше разглядеть; но Кнопф буквально выкатывает 
глаза, словно лошадь, испугавшаяся неожиданного взрыва гранаты.

— Ты не достоин быть саперного полка фельдфебелем в отставке, — восклицаю я 
гулким голосом. — А поэтому я тебя разжалую! Разжалую тебя в солдаты второго 
разряда. Пакостник! Отойди!

Из горла Кнопфа вырывается хриплый лай.

— Нет! Нет! — каркает он и старается отыскать, из какой части двора звучит 
голос Божий. Оказывается, из угла между воротами и стеной его дома. Но там нет 
ни окна, ни отверстия, и он не может постичь, откуда же доносится голос.

— Пропала твоя длинная сабля, фуражка с козырьком, нашивки! — шепчу я. — Пропал 
шикарный мундир! Отныне ты солдат второго разряда, Кнопф, чертов хрыч!

— Нет! — вопит Кнопф, угроза, как видно, попала в самую точку. Скорее истинный 
тевтонец даст себе отрезать палец, чем расстанется со своим титулом. — Нет, 
нет… — бормочет он и воздевает лапы, озаренные светом луны.

— Приведи себя в порядок, — приказываю и вдруг вспоминаю, как меня обзывала 
Изабелла, чувствую тоскливый укол под ложечкой, и на меня, словно град, 
обрушивается воющее отчаяние.

Кнопф прислушивается.

— Только не это! — каркает он еще раз и, задрав голову, смотрит в небо, на 
озаренные луной барашки: — Боже мой, только не это!

Вон он стоит, словно центральная фигура в группе Лаокоона, как будто борясь с 
незримыми змеями позора и разжалования. И мне приходит на ум, что он стоит 
совершенно в той же позе, в какой стоял я час тому назад, и под ложечкой у меня 
снова начинает щемить. Мной овладевает неожиданная жалость и к Кнопфу и к себе. 
Я становлюсь человечнее.

— Ну ладно, — шепчу я. — Хоть ты и не заслуживаешь, но я еще раз даю тебе шанс 
исправиться. Я разжалую тебя только в ефрейторы, да и то на время. Если ты до 
конца сентября будешь справлять нужду, как подобает цивилизованному человеку, 
тебя опять произведут в унтер-офицеры; к концу октября — в сержанты; к концу 
ноября — в вице-фельдфебели; а на Рождество станешь опять кадровым ротным 
фельдфебелем в отставке, понял?

— Так точно, господин… господин… — Кнопф не знает, как обратиться. Я чувствую, 
что он колеблется между величеством и Богом, и своевременно прерываю его:

— Это мое последнее слово, ефрейтор Кнопф! И не воображай, свинья, что после 
Рождества ты сможешь опять начать безобразничать. Тогда будет холодно, и ты 
следов не сотрешь. Они накрепко примерзнут. Если ты еще раз остановишься у 
обелиска, тебя поразит электрический удар и такое воспаление простаты, что тебе 
ноги сведет от боли. А теперь проваливай отсюда, пакостный галунщик!

Кнопф с непривычной резвостью исчезает в темной пещере своего входа. Из конторы 
доносится приглушенный смех. Оказывается, Лиза и Георг тайком наблюдали этот 
спектакль. «Пакостный галунщик», — хрипло хихикает Лиза. С грохотом падает стул.
 Дверь в комнату Георга закрывается. Ризенфельд как-то преподнес мне бутылку 
голландского хеневера с рекомендацией: употреблять только в очень тяжелые 
минуты. И я извлекаю ее на свет. На четырехугольной бутылке яркая этикетка: 
«Фрисхер Хеневер ван П. Бокма, Леуварден». Я открываю бутылку и наливаю себе 
большой стакан. Хеневер оказался крепким и пряным. Он не подвел меня.