Она смеется.

— Все, Рудольф! Ты ведь тоже знаешь. Меня увезли сюда, так как я стояла 
кое-кому поперек дороги. Они хотят удержать в своих руках мое состояние. Если 
бы я отсюда вышла, им пришлось бы его возвратить мне. Но не беда, я и не хочу 
его получить.

Я все еще не свожу с нее глаз.

— Но если ты не желаешь его получить, ты же можешь заявить им об этом; тогда у 
них не будет причины держать тебя здесь.

— Здесь или в другом месте — не все ли равно! А тогда почему бы и не здесь? 
Здесь хоть их нет. Они — как комары. А кому охота жить там, где есть комары? — 
Она наклоняется ко мне. — Потому-то я и притворяюсь, — шепчет она.

— Ты притворяешься?

— Конечно! Разве ты этого не знаешь? Притворяться необходимо, иначе они меня 
распнут на кресте. Но они глупые. И их можно обмануть.

— Ты и Вернике обманываешь?

— Кто это?

— Да врач.

— Ах, он! Этот хочет одного — жениться на мне. Он такой же, как все. Ведь 
столько заключенных, Рудольф, и те, на воле, боятся их. Но распятого на кресте 
они боятся больше всего.

— Кто боится?

— Все, кто пользуется им и живет за его счет. Бесчисленное множество людей. 
Уверяют, будто они добрые. Но делают очень много зла. Просто злой мало может 
сделать. Люди видят, что он злой, и остерегаются его. А вот добрые — чего 
только они не творят. О, они кровожадны!

— Да, они кровожадны, — соглашаюсь я, странно взволнованный ее голосом, 
шепчущим в темноте. — Они страшно много навредили; те, кто считает себя 
справедливыми, особенно безжалостны.

— Не ходи больше туда, Рудольф, — продолжает шептать Изабелла. — Пусть они 
освободят его. Того, распятого. Ему, наверно, тоже хочется посмеяться, поспать, 
потанцевать.

— Ты думаешь?

— Каждому хочется, Рудольф. Пусть они освободят его. Но они его не выпустят, он 
для них слишком опасен. Он не такой, как они. Он самый опасный из всех, потому 
что самый добрый.

— Оттого они и держат его?

Изабелла кивает. Ее дыхание касается моего лица.

— Они бы опять распяли его.

— Да, я тоже думаю, — отвечаю я. — Они снова убили бы его, те самые, кто ему 
теперь поклоняется. И они убили бы его, как убивали бесчисленное множество 
людей во имя его. Во имя справедливости и любви к ближнему.

Изабеллу как будто знобит.

— Я туда больше не пойду, — говорит она, указывая на часовню. — Они вечно 
твердят, что нужно страдать. Черные сестры! А почему, Рудольф?

Я молчу.

— Кто делает так, что мы должны страдать? — спрашивает она и прижимается ко мне.


— Бог, — отвечаю я с горечью. — Если только он существует. Бог, сотворивший 
всех нас.

— А кто накажет Бога за это?

— Что?

— Кто накажет Бога за то, что он заставляет нас страдать? Здесь, у людей, за