Я смотрю на нее.

— Ты спрашиваешь, точно ребенок, — говорю я.

— А как дети спрашивают?

— Вот как ты. Они задают один вопрос за другим и доходят до такой точки, когда 
взрослые уже не знают, что отвечать, и тогда теряются или сердятся.

— Почему они сердятся?

— Они вдруг замечают, что в них есть какая-то ужасная лживость, и не хотят 
слышать напоминаний об этом.

— В тебе есть тоже эта лживость?

— Почти все во мне лживо, Изабелла.

— А что же такое эта лживость?

— Не знаю, Изабелла. В том-то все и дело. Если бы знать, то оно уже не было бы 
таким лживым. Но только чувствуешь, что это так.

— Ах, Рудольф, — говорит Изабелла, и голос ее вдруг становится глубоким и 
мягким. — Ни в чем нет лжи.

— Да?

— Конечно. Где ложь и где правда, знает только Бог. Но если он Бог, то не может 
существовать ни лжи, ни правды. Тогда все — Бог. Лживым было бы только то, что 
вне его. Если же существовало бы что-нибудь вне его или противоположное ему, он 
был бы только ограниченным богом. А ограниченный бог — не Бог. Значит, или все 
правда, или Бога нет. Видишь, как просто.

Я смотрю на нее, пораженный. То, что она говорит, действительно очень просто и 
очевидно.

— Значит, тогда нет ни дьявола, ни ада? — спрашиваю я. — А если бы они 
существовали, не было бы Бога?

Изабелла кивает:

— Конечно, нет, Рудольф. А сколько существует слов! И кто их все придумал?

— Запутавшиеся люди.

Она качает головой и указывает на часовню.

— Вот эти там! И они его там поймали, — шепчет она. — Он не может выйти. А ему 
хочется. Но они пригвоздили его к кресту.

— Кто же?

— Священники. Они крепко его держат.

— Тогда были другие священники, — говорю я. — Две тысячи лет назад. Не эти.

Она прислоняется ко мне.

— Они все те же, Рудольф, — шепчет она, приблизив губы к моему лицу, — разве ты 
не знаешь? Он хочет выйти, но они держат его взаперти. Кровь из ран у него 
течет и течет, и он хочет сойти с креста. А они его не пускают. Они держат его 
в тюрьмах с высокими башнями, возносят к нему молитвы и курят ладаном, но не 
выпускают. Ты знаешь, почему?

— Нет.

В пепельно-голубом небе над лесом высоко стоит бледная луна.

— Потому что он очень богат, — шепчет Изабелла. — Он очень, очень богат. А они 
хотят захватить его богатство. Если бы он вышел из их тюрьмы, он получил бы его 
обратно, и тогда они вдруг обеднели бы. Все равно как с теми, кого у нас здесь 
сажают под замок: тогда другие управляют состоянием такого человека и делают, 
что хотят, и живут, как богачи. Так вот сделали и со мной.

Я изумленно смотрю на нее. В лице ее какая-то напряженность, но я ничего не 
могу по нему прочесть.

— Что ты хочешь этим сказать? — спрашиваю я.