что она говорила, а затем о дохристианских религиях, описания которых вчера 
вечером читал. В Греции тогда жили веселые боги, они кочевали с облака на 
облако, были жуликоваты, изменчивы и вероломны, так же как и люди, подобием 
которых они являлись. В них нашли свое воплощение все черты и крайности жизни, 
во всей полноте ее жестокости, безрассудства и красоты. Изабелла права: бледный 
человек с бородой и окровавленным телом там, на кресте, не таков. Две тысячи 
лет, думаю я, две тысячи лет прошло с тех пор, а жизнь со всеми своими огнями, 
шумом пожаров, смертью и восторгами кружится вихрем вокруг зданий, где стоят 
изображения умирающего с бледным лицом, мрачные, кровавые, окруженные 
миллионами Бодендиков, — и, постепенно разрастаясь, на страны земли легла 
свинцовая тень церкви, задушила радость жизни, сделала из Эроса, веселого бога, 
тайный и греховный постельный эпизод и ничего не прощала, невзирая на все 
проповеди о любви и прощении, ибо истинное прощение в том и состоит, чтобы 
принять другого человека таким, какой он есть, а не требовать искупления, 
повиновения и покорности до тех пор, пока не будет произнесено: Ego te 
absolvo[14 - Отпускаю тебе грехи твои (лат.)].






x x x


Изабелла ждала перед часовней. Вернике разрешил ей вечером гулять в саду, если 
при ней будет кто-нибудь.

— Что ты там делал? — спрашивает она враждебно. — Помогал обманывать?

— Я играл на органе.

— Музыка тоже обманывает. Еще больше, чем слова.

— Есть и такая музыка, которая срывает покровы, — отвечаю я. — Музыка труб и 
барабанов. Она принесла людям много горя.

Изабелла повертывается ко мне.

— А твое сердце? Разве оно тоже не барабан?

Да, думаю я, сердце — барабан, неторопливый и негромкий, и все-таки этот 
барабан наделает много шума и принесет немало горя, может быть, я из-за него не 
расслышу сладостного безыменного зова жизни, который слышат только те, кто не 
противопоставляет ей пышно самоутверждающегося «я», те, кто не требует 
объяснений, словно они обладают властью заимодавцев, а не промелькнувшие 
странники, не оставившие и следа.

— Послушай, как бьется мое сердце, — говорит Изабелла и прижимает к себе мою 
руку пониже груди.

— Слышишь?

— Да, Изабелла.

Я отнимаю руку, но у меня такое ощущение, точно я не отнимал ее. Мы идем вокруг 
небольшого фонтана, который плещет и плещет в вечернем сумраке, словно о нем 
позабыли. Изабелла погружает руки в бассейн и подбрасывает воду.

— А где сны скрываются днем, Рудольф? — спрашивает она.

Я смотрю, как она брызжется водой.

— Может быть, они спят, — осторожно замечаю я, ибо знаю, куда ее могут завести 
такие вопросы. Она опускает руки в бассейн и не вынимает их. Под водою кожа 
серебристо поблескивает, она усеяна мелкими жемчужинками воздушных пузырьков, и 
кажется, будто эти руки сделаны из какого-то неведомого металла.

— Разве они могут спать? — спрашивает она. — Они же сами живой сон! Их видишь, 
только когда спишь. Но где же они находятся днем?

— Может быть, висят, как летучие мыши, в больших подземных пещерах или, как 
совята, в глубоких дуплах деревьев и ждут, пока не придет ночь.

— А если она не придет?

— Ночь приходит всегда, Изабелла.

— Ты уверен?