двух-трех кружек. И пьет всегда черное.

Сторож подмигивает мне.

— Поэтому и мой товарищ бежит с прохладцей. Только чтобы не потерять его из 
виду на всякий случай. Мы даем Тимпе возможность вылакать пиво. Почему бы и не 
дать? А когда он возвращается, то кроток, как овца.

Изабелла нас не слушала.

— Куда он побежал? — спрашивает она.

— Он хочет выпить пива, — отвечаю я. — Вот и все. И представить себе только, 
что у человека это может быть единственной целью!

Она не слышит меня. Она смотрит на меня.

— Ты тоже собираешься уйти?

Я качаю головой.

— Нет никакой причины, чтобы бежать, Рудольф, и никакой — чтобы возвращаться. 
Все двери одинаковы. А за ними…

Она смолкает.

— Что за ними, Изабелла? — спрашиваю я.

— Ничего. Есть только двери. Всюду только двери, а за ними ничего нет.

Сторож запирает ворота и раскуривает трубку. Резкий запах дешевого табака 
доходит до меня и вызывает картину: простая жизнь, без всяких проблем, хорошая 
жена, хорошие ребята, честная профессия, честное отбывание срока жизни и 
честная смерть; все тут разумеется само собой — трудовой день, вечерний отдых и 
ночь без вопросов о том, что же кроется позади всего этого. На миг меня 
охватывает острая тоска по такому существованию и даже зависть. Но потом я вижу 
Изабеллу. Она стоит у ворот, держась руками за железные прутья, приникнув 
головой, и смотрит вдаль. Долго стоит она, не меняя позы. А уходящий свет все 
разгорается, густеют его малиновые и золотые оттенки, исчезают синие тени лесов,
 деревья становятся черными, а небо над нами — яблочно-зеленое и полно розовыми 
парусами облаков.

Наконец Изабелла оборачивается. В этом свете ее глаза кажутся почти лиловыми.

— Пойдем, — говорит она и берет меня под руку.

Мы идем обратно. Она опирается на меня.

— Не покидай меня никогда.

— Я тебя никогда не покину.

— Никогда, — повторяет она. — Никогда — какое короткое время.




x x x


Дым ладана кружится над серебряными кадильницами священнослужителей. Бодендик 
повертывается к молящимся, держа в руках дароносицу. Стоят на коленях сестры в 
черных одеждах и кажутся какими-то смиренными холмиками; головы опущены, они 
бьют себя в укрытую грудь, которой так и не разрешено стать грудью женщины; 
горят свечи, и Бог здесь соприсутствует — в частице святых даров, окруженной 
золотым сиянием. Встает какая-то больная, идет через средний проход к скамье, 
где обычно сидят причастники, и там бросается на пол. Большинство больных 
смотрят неподвижным взглядом на золотое чудо дароносицы. Изабеллы нет. Она 
отказалась идти в церковь. А раньше ходила; теперь с некоторых пор не желает. И 
мне об этом сказала, заявив, что больше не хочет видеть окровавленного Бога.

Две сестры поднимают больную, которая бросилась наземь и колотит по полу руками.
 Я играю tantum ergo[13 - Изо всех сил (лат.)]. Бледные лица больных сразу 
повертываются к органу. Я выдвигаю регистры гамб и скрипок. Сестры поют.

Плывут белые спирали ладана. Бодендик ставит дароносицу обратно в 
дарохранительницу. Огни свечей мерцают, отражаясь в его парчовом облачении, на 
котором выткан большой крест; их свет вместе с дымом ладана как бы взлетает к 
другому большому кресту, где, залитый кровью, вот уже почти два тысячелетия 
висит Спаситель. Я механически продолжаю играть и думаю об Изабелле и о том,