— Я тоже, дуралей. Замужние женщины не столь строги. Зачем же так неистово 
жаждать знакомства с дамой из цирка? Я ведь уже говорил тебе, что она просто 
продает билеты в блошином цирке.

— А Вилли сказал мне, что это неправда. Она выступает в цирке как акробатка.

— Ах так, Вилли! — Я вижу, как его голова, словно рыжая тыква, покачивается над 
морем танцующих. — Послушай, Отто, — говорю я, — дело обстоит совсем иначе. 
Дама Вилли действительно выступает в цирке. Вон та, в голубой шляпке. И она 
любит литературу. Вот где твой шанс! Итак, смело вперед!

Бамбус недоверчиво смотрит на меня.

— Я же откровенно говорю с тобой, кретин, идеалист! — заявляю я.

Ризенфельд уже снова танцует с Лизой.

— Что с нами происходит, Георг? — спрашиваю я. — Там друг по коммерческим делам 
старается отбить у тебя твою даму, а здесь меня только что попросили, в 
интересах немецкой поэзии, одолжить Герду. Или мы уж такие бараны, или наши 
дамы так соблазнительны?

— И то и другое. А кроме того, если женщина принадлежит другому, она в пять раз 
желаннее, чем та, которую можно заполучить, — старинное правило. Но у Лизы 
через несколько минут начнется отчаянная головная боль, она выйдет на минутку в 
гардеробную принять аспирин, а потом пришлет кельнера сказать, что вынуждена 
уйти домой и чтобы мы веселились без нее.

— Это будет ударом для Ризенфельда. Завтра он нам ни черта не продаст.

— Напротив, продаст больше. Тебе следовало бы уже понимать такие вещи. А где 
Герда?

— Ее ангажемент возобновится только через два дня. Надеюсь, она в 
«Альтштедтергофе». Но боюсь, что она сидит в «Валгалле» у Эдуарда. Герда это 
называет — сэкономить ужин. Тут я почти бессилен. Она приводит такие 
неоспоримые доводы, что мне надо еще постареть на тридцать лет, чтобы возразить 
ей. Следи-ка лучше за Лизой. Может быть, у нее не разболится голова ради того, 
чтобы помочь нам в наших делах.

Отто Бамбус опять наклоняется ко мне. Его глаза, защищенные очками, напоминают 
глаза испуганной сельди.

— «На манеже» — прекрасное название для томика стихов о цирке, как тебе 
кажется? И с иллюстрациями Тулуз-Лотрека.

— А почему не Рембрандта, Дюрера и Микеланджело?

— Разве у них есть зарисовки цирка? — спрашивает Отто с искренним интересом. Ну 
что тут скажешь?

— Пей, мой мальчик, — по-отечески заявляю я. — И наслаждайся своей короткой 
жизнью, ибо когда-нибудь ты будешь убит. Из ревности, телок несчастный!

Польщенный, он чокается со мной и задумчиво поглядывает на Рене, которая качает 
белокурой головкой в локонах, с крошечной голубой шляпкой на них, и похожа на 
укротительницу во время воскресного отдыха.

Лиза и Ризенфельд возвращаются.

— Не знаю, что со мной, — заявляет Лиза, — но у меня вдруг ужасно разболелась 
голова. Пойду приму аспирин…

Ризенфельд не успевает вскочить, как она уже удаляется. Георг смотрит на меня с 
нестерпимым самодовольством и закуривает сигару.




XVII



— Милый свет, — говорит Изабелла. — Почему он слабеет? Потому, что мы устаем? 
Мы теряем его каждый вечер. Когда мы спим, весь мир исчезает. Но где же тогда 
мы? Значит, мир каждый день возвращается?

Мы стоим на краю сада и смотрим сквозь решетку на расстилающийся за ней 
ландшафт. Солнце раннего вечера лежит на созревающих полях, которые тянутся по