- Не  шути,  брат  мой...  -  грустным  и  серьезным  тоном  промолвила
Горбунья. - Все это очень важно... Речь идет о счастье всей жизни...
   В эту минуту в дверь тихонько постучались.
   - Войдите, - сказала Горбунья.
   В комнату вошла Флорина.
   - Мадемуазель просит вас, если  вы  не  замяты,  пожаловать  к  ней,  -
сказала она Горбунье.
   Та встала и спросила Агриколя:
   -  Может  быть,  ты  подождешь  меня...  Я  спрошу  у  мадемуазель   де
Кардовилль, когда мне можно отлучиться, и передам тебе ее ответ.
   Говоря это, молодая девушка вышла, оставив Агриколя с Флориной.
   - Я бы очень желал  поблагодарить  мадемуазель  де  Кардовилль  сегодня
же... но боюсь ее побеспокоить, - сказал Агриколь.
   - Она сегодня не совсем здорова  и  никого  не  принимает,  -  ответила
Флорина. -  Но,  когда  мадемуазель  поправится,  я  уверена,  что  она  с
удовольствием встретится с вами!
   Горбунья вернулась и сказала кузнецу:
   - Приходи, если можешь, завтра в три часа, чтобы у тебя не пропал  весь
день; мы отправимся на фабрику, а вечером ты проводишь меня домой.
   - Отлично... значит, завтра в три часа?
   - Завтра в три часа!


   Вечером того же самого дня, когда в особняке воцарилась полная  тишина,
Горбунья, остававшаяся с мадемуазель де Кардовилль до десяти часов,  вошла
в спальню, заперла дверь и, почувствовав, наконец, что она одна и что  нет
необходимости сдерживаться, упала  на  колени  перед  креслом  и  залилась
слезами... Девушка плакала долго... очень долго. Наконец,  когда  источник
горьких слез, казалось, иссяк, она подошла к письменному столу, вынула  из
тайника тетрадь, которая  накануне  была  просмотрена  Флориной,  и  почти
половину ночи писала в ней.



11. ДНЕВНИК ГОРБУНЬИ

   Как мы уже сказали, Горбунья часть ночи  писала  в  тетради,  найденной
накануне Флориной.  Последняя,  пробежав  наскоро  несколько  страниц,  не
решилась похитить рукопись до получения категорического  приказа  от  лиц,
которые ее заставляли так действовать и кому она должна  была  сообщить  о
содержании тетради.
   Объясним существование этой  рукописи,  прежде  чем  познакомим  с  ней
читателя.
   Первое слово в этой тетради было написано в тот  день,  когда  Горбунья
поняла, что любит Агриколя. Горбунья была по  природе  общительна,  но  из
страха показаться смешной - этот  страх,  болезненно  преувеличенный,  был
единственной слабостью бедняжки - она никому не решалась доверить  роковую
страсть,  кроме  бумаги,  немого  свидетеля  робких   или   раненых   душ,
терпеливого, холодного, тихого и немого друга, который если не отвечает на
мучительные жалобы, зато выслушивает их и никогда не  забывает.  Когда  ее
сердце было переполнено волнениями, то сладкими и грустными, то горькими и
безнадежными, бедная работница находила меланхолическую прелесть  в  своих
одиноких,  немых  излияниях,  облеченных  то  в  поэтическую,  простую   и
трогательную форму, то писанных наивной прозой. Постепенно она привыкла не
ограничивать свои признания только тем,  что  касалось  Агриколя.  Тут  же
записывала она те мысли, какие у нее являлись при виде красоты, счастливой
любви, материнства, богатства и  горя,  и  они  носили  настолько  сильный
отпечаток ее личности, столь несчастливо необычной,  что  она  никогда  не
осмелилась бы открыть эти мысли Агриколю.
   Таков был дневник бедной работницы, хворой, уродливой  и  нищей,  но  с
душой ангела и с редким умом, глубина которого  развивалась  под  влиянием
чтения, размышлений и  уединения;  это  были  неведомые  никому  страницы,
полные глубоких замечаний о людях и событиях, высказанных под особым углом
зрения, присущим Горбунье в силу ее роковой судьбы.
   Следующие строки, резко прерывавшиеся то там, то здесь и носившие следы
слез в результате того волнения,  которое  испытывала  Горбунья  накануне,
после того как она узнала о глубокой любви Агриколя к  Анжели,  составляли
последние страницы этого дневника.

   "Пятница, 3 марта 1832 г.
   ...И ночью мне не приснилось никакого тяжелого сна... и утром я  встала
без всяких предчувствий.  Я  была  спокойна  и  безмятежна,  когда  пришел
Агриколь...
   Он не показался мне взволнованным. Сперва он рассказал мне о  господине
Гарди, а потом прямо... без всяких обиняков он промолвил:
   "Вот уже четыре дня, как я безумно  влюблен...  Это  чувство  настолько
серьезно, что я думаю о женитьбе... Я пришел к тебе за советом..."
   И вот как это ужасное для меня сообщение сделано:  просто...  от  всего
сердца; я была по одну сторону камина, Агриколь - по  другую,  и  разговор
шел как будто о самых незначительных вещах. А между тем слов Агриколя было
достаточно, чтобы разбить сердце... Кто-то приходит, братски обнимает вас,
садится, разговаривает с вами... и потом... потом... Боже мой!.. Боже... я
схожу с ума...

   Теперь я немного успокоилась. Мужайся, бедное сердце, крепись! В минуту
тяжелого горя, когда на меня обрушится какое бы то ни было несчастье,  мне
стоит только перечитать  эти  строки,  чтобы  сказать:  как  ничтожно  мое
теперешнее горе в сравнении с тем, что я испытывал