| |
им
обо мне... да, обо мне... Речь идет, быть может, о счастье всей моей
жизни! - прибавил кузнец таким торжественным тоном, что Горбунья
поразилась. - Ты знаешь... - продолжал Агриколь после минутного молчания,
- что с детских лет я никогда ничего от тебя не скрывал... что я поверял
тебе все... абсолютно все?
- Знаю, Агриколь! - сказала Горбунья, протягивая кузнецу свою бледную,
хрупкую руку.
Дружески пожав ее, он продолжал:
- Когда я говорю, что ничего не скрывал... это не совсем точно: я
всегда скрывал от тебя свои любовные приключения... но это потому, что
хотя сестре говорить можно все... но есть вещи, о которых не говорят с
такими честными и чистыми девушками, как ты...
- Благодарю тебя, Агриколь... Я замечала, как ты тактичен... - ответила
Горбунья, героически подавляя горькое чувство. - И я тебе за это очень
благодарна!
- Но, дав себе слово никогда не говорить с тобой о легких интрижках, я
всегда думал так: если случится что-нибудь серьезное... если я встречу
кого-нибудь, на ком я вздумаю жениться... тогда, конечно, я посоветуюсь
сперва с сестрой, а потом уже буду говорить с родителями, и моя добрая
Горбунья первая обо всем узнает.
- Ты очень добр, Агриколь!
- Так вот... я и должен тебе сказать, что это время настало... я
влюблен до безумия и думаю жениться.
При этих словах Горбунья почувствовала себя на секунду точно
парализованной. Ей казалось, что кровь остановилась и стынет в жилах, что
сердце перестало биться... и не то чтобы разбилось, а как будто растаяло и
исчезло... ей казалось, что она умирает... Но после первого страшного
потрясения она нашла силы в той самой ужасной боли, которую испытывала, и,
подобно мученицам, находившим в себе силу улыбаться во время страшных
пыток, несчастная, боясь, чтобы роковая любовь, такая смешная в ее
положении, не была угадана, нашла в себе почти невероятную силу спокойно
спросить кузнеца, смотря ему прямо в глаза с душевной ясностью:
- А... ты полюбил... серьезно?
- Видишь ли, милая Горбунья... Я эти четыре дня просто не живу... то
есть живу одной этой любовью!
- Всего четыре дня, как ты влюблен?
- Не больше!.. но время здесь ничего не значит!
- И она очень хороша?
- Брюнетка... талия нимфы... бела, как лилия... голубые глаза... вот
такие громадные... и такие же добрые... такие же кроткие, как твои!
- Ты мне льстишь, Агриколь!
- Нет, нет, напротив, я льщу Анжели... [от фр. "ange" - ангел] ее так
зовут... Не правда ли, прелестное имя, милая Горбунья?
- Да... прелестное... - отвечала бедняжка, с горестью сравнивая это
изящное имя с насмешливой кличкой _Горбунья_, как называл ее Агриколь, не
задумываясь над этим. Она продолжала с каким-то ужасным спокойствием: -
Анжель... да, прелестное имя!
- Представь же себе, что это имя является подлинным отображением не
только лица, но и ее сердца! Одним словом, у нее ангельское сердце...
пожалуй, достойное сравнения с твоим...
- У нее мои глаза... мое сердце... удивительное сходство со мной! -
сказала Горбунья, улыбаясь.
Агриколь не заметил иронии, отчаяния, скрывавшейся в словах Горбуньи, и
с искренней нежностью продолжал:
- Неужели ты думаешь, что я мог бы серьезно полюбить девушку, если бы в
ее сердце, характере и уме не было сходства с твоими?
- Полно... брат... - сказала Горбунья с улыбкой.
Да, у несчастной хватило мужества улыбнуться!
- Полно... ты что-то сегодня склонен к комплиментам! Где же ты
познакомился с этой милой особой?
- Она просто-напросто сестра одного моего товарища. Мать ее заведует
нашей бельевой. Ей понадобилась помощница... и так как в нашем объединении
при найме отдают предпочтение родственникам его членов, то госпожа Бертен
- это имя матери моего товарища - и выписала свою дочь из Лилля, где она
жила у тетки. Всего пять дней, как она появилась в бельевой... В первый
раз, когда я ее увидал... на вечернем собрании... я просидел с ней и с ее
матерью и братом целых три часа... Тут-то я и почувствовал, что меня
задело за живое... На другой день... еще больше... и дошло до того, что я
совсем обезумел и решил жениться... если ты мне посоветуешь... И знаешь...
ты, может быть, удивишься?.. а между тем все зависит от тебя: я буду
просить позволения у отца и матери только после того, как ты выскажешься!
- Я тебя не понимаю, Агриколь!
- Ты знаешь, какое безусловное доверие я питаю к исключительной
чуткости твоего сердца. Сколько раз ты мне говорила: "Агриколь, берегись
такого-то, люби этого... этому можешь доверять", и ты никогда не
ошибалась. Ну, так и теперь - ты должна мне оказать эту услугу... Ты
попросишь мадемуазель де Кардовилль отпустить тебя, мы отправимся на
фабрику... я тебя познакомлю с госпожой Бертен и с ее дочерью; они знают,
что я на тебя смотрю, как на дорогую сестру... И, судя по тому, понравится
тебе Анжель или нет, я или посватаюсь или нет... Может быть, это
ребячество, но иначе я не могу.
- Хорошо... - сказала Горбунья с геройским мужеством, - я увижу Анжель
и скажу тебе о ней свое мнение... и совершенно искренне... слышишь?
- Я в этом уверен... когда же это будет?
- Надо спросить мадемуазель де Кардовилль, когда я не буду ей нужна...
тогда я тебя уведомлю...
- Спасибо, голубушка Горбунья, - горячо сказал Агриколь. Затем с
улыбкой прибавил: - Возьми с собой все свое здравомыслие... до лучших
дней!
|
|
