ла   пройтись   по
набережной: все лучше, чем стоять перед запертыми дверями театра. Шарль из
предосторожности зажал билеты в кулак, а руку  опустил  в  карман  брюк  и
потом все время держал ее на животе.
   Уже в вестибюле у Эммы сильно забилось  сердце.  Толпа  устремилась  по
другому фойе направо, а Эмма поднималась по лестнице в ложу первого яруса,
и это невольно вызвало на ее лице  тщеславную  улыбку.  Ей,  как  ребенку,
доставляло удовольствие дотрагиваться до широких, обитых материей  дверей,
она жадно дышала театральною пылью. Наконец она села на свое место в  ложе
и выпрямилась с непринужденностью герцогини.
   Зал  постепенно  наполнялся.  Зрители  вынимали  из  футляров  бинокли.
Завзятые театралы еще издали узнавали друг  друга  и  раскланивались.  Эти
люди смотрели на искусство как на отдых от тревог коммерции,  но  и  здесь
они не забывали про свои "дела" и вели разговор о хлопке, спирте,  индиго.
Виднелись невыразительные,  малоподвижные  головы  стариков;  бледность  и
седины  придавали  старикам  сходство  с  серебряными  медалями,   которые
покрылись  тусклым  свинцовым  налетом.  Г-жа  Бовари  любовалась   сверху
молодыми хлыщами, красовавшимися в первых рядах партера, - они  выставляли
напоказ в низком вырезе жилета розовые или же  бледно-зеленые  галстуки  и
затянутыми в желтые перчатки руками опирались на позолоченный  набалдашник
трости.
   Между тем в оркестре  зажглись  свечи.  С  потолка  спустилась  люстра,
засверкали ее граненые подвески, и в зале сразу стало веселее. Потом  один
за  другим  появились  музыканты,  и  началась  дикая  какофония:   гудели
контрабасы, визжали скрипки, хрипели  корнет-а-пистоны,  пищали  флейты  и
флажолеты. Но вот на сцене раздались три удара (*41),  загремели  литавры,
зазвучали трубы, занавес взвился, а за ним открылся ландшафт.
   Сцена представляла опушку леса; слева протекал осененный  ветвями  дуба
ручей. Поселяне и  помещики  с  пледами  через  плечо  спели  хором  песню
охотников. Затем появился ловчий и, воздев руки к небу, стал вызывать духа
зла. К нему присоединился другой, потом они ушли,  и  тогда  снова  запели
охотники.
   Эмма перенеслась в круг чтения своей юности, в царство Вальтера Скотта.
Ей чудилось, будто из-за вересковых зарослей до нее сквозь туман  долетает
плач шотландской волынки, многократно повторяемый эхом. Она хорошо помнила
роман, это облегчало  ей  понимание  оперы,  и  она  пыталась  следить  за
развитием действия, но буря звуков рассеивала обрывки ее мыслей. Эмма была
захвачена музыкой, все ее существо звучало в лад волнующим мелодиям, у нее
было такое чувство, точно смычки ударяют по нервам. Глаза  разбегались,  и
она не могла налюбоваться  костюмами,  декорациями,  действующими  лицами,
нарисованными деревьями, дрожавшими всякий раз, когда кто-нибудь  проходил
мимо, бархатными беретами, плащами, шпагами, - всеми созданиями  фантазии,
колыхавшимися на волнах гармонии, словно на воздушных волнах горнего мира.
Но вот на авансцену вышла молодая женщина  и  бросила  кошелек  одетому  в
зеленое конюшему. Затем она осталась одна, и тут, подобно  журчанию  ручья
или птичьему щебету, зазвучала флейта. Глядя перед  собой  сосредоточенным
взглядом, Лючия начала каватину соль мажор. Она пела о  том,  как  жестока
любовь, молила бога даровать ей крылья. Эмма ведь тоже стремилась покинуть
земную юдоль, унестись в объятиях ангела. И вдруг на сцену вышел  Эдгар  -
Лагарди.
   Он был бледен той  очаровательной  бледностью,  которая  придает  лицам
пылких южан строгость, чем-то напоминающую строгость мрамора.  Его  мощный
стан облегала коричневая куртка. На левом боку у него  болтался  маленький
кинжал с насечкой. Лагарди томно закатывал глаза и скалил белые зубы.  Про
него  говорили,  что  когда-то  давно  он  занимался  починкой  лодок   на
биаррицком пляже и что однажды вечером, послушав, как  он  поет  песни,  в
него влюбилась польская панна. Она потратила на него все свое состояние. А
он  бросил  ее  ради  других  женщин,  и  слава  сердцееда  упрочила   его
артистическую репутацию. Хитрый комедиант непременно  вставлял  в  рекламы
какую-нибудь красивую фразу о  своем  обаянии  и  о  своем  чувствительном
сердце.  Дивный  голос,  несокрушимая  самоуверенность,  темперамент   при
отсутствии тонкого ума, напыщенность,  прикрывавшая  отсутствие  истинного
чувства, -  вот  чем  брал  этот  незаурядный  шарлатан,  в  котором  было
одновременно что-то от парикмахера и что-то от тореадора.
   С первой же сцены он обворожил зрителей. Он  душил  в  объятиях  Лючию,
уходил от нее, возвращался, разыгрывал отчаяние, вспышки гнева сменялись у
него жалобными стонами, исполненными глубокой нежности, из его обнаженного
горла излетали ноты, в которых слышались рыдания и  звуки  поцелуя.  Эмма,
перегнувшись через барьер и впившись  ногтями  в  бархатную  обивку  ложи,
глядела на него не отрываясь.  Сердце  ее  полнилось  этими  благозвучными
жалобами, и они все лились и лились под аккомпанемент контрабасов, подобно
стонам утопающих, которые не может заглушить вой урагана. Ей было  знакомо
это упоение, эта душевная мука - она сама чуть  было  не  умерла  от  них.
Голос певицы  казался  ей  отзвуком  ее  собственных  дум,  во  вс