х туманных выражениях, что ничего нельзя было понять.
   Сначала бедного старика чуть было не хватил удар.  Потом  он  пришел  к
заключению, что Эмма еще жива. Но ведь она могла  и...  Словом,  он  надел
блузу, схватил шапку, прицепил к башмаку шпору и помчался вихрем.  Дорогой
грудь ему теснила невыносимая тоска. Один раз он  даже  слез  с  коня.  Он
ничего не видел, ему чудились какие-то голоса, рассудок у него мутился.
   Занялась заря. Вдруг он обратил  внимание,  что  на  дереве  "спят  три
черные птицы. Он содрогнулся от этой приметы и тут же дал обещание  царице
небесной пожертвовать в церковь три ризы и дойти  босиком  от  кладбища  в
Берто до Васонвильской часовни.
   В Мароме он, не дозвавшись трактирных слуг, вышиб плечом дверь, схватил
мешок овса, вылил в кормушку бутылку сладкого сидра, потом  опять  сел  на
свою лошадку и припустил ее так, что из-под копыт у нее летели искры.
   Он убеждал себя, что Эмму, конечно, спасут. Врачи  найдут  какое-нибудь
средство, это несомненно! Он припоминал все чудесные исцеления, о  которых
ему приходилось слышать.
   Потом она ему представилась  мертвой.  Вот  она  лежит  плашмя  посреди
дороги. Он рванул поводья, и видение исчезло.
   В Кенкампуа он для бодрости выпил три чашки кофе.
   Вдруг у него мелькнула мысль, что письмо написано не ему. Он поискал  в
кармане письмо, нащупал его, но так и не решился перечесть.
   Минутами ему  даже  казалось,  что,  быть  может,  это  "милая  шутка",
чья-нибудь месть, чей-нибудь пьяный бред. Ведь если бы  Эмма  умерла,  это
сквозило бы во всем! А между тем ничего необычайного вокруг не происходит:
на небе ни облачка,  деревья  колышутся,  вон  прошло  стадо  овец.  Вдали
показался Ионвиль. Горожане видели, как он промчался,  пригнувшись  к  шее
своей лошадки и нахлестывая ее так, что с подпруги капала кровь.
   Опомнившись, он, весь в слезах, бросился в объятия Шарля.
   - Дочь моя! Эмма! Дитя мое! Что случилось?..
   Шарль, рыдая, ответил:
   - Не знаю, не знаю! Какое-то несчастье!
   Аптекарь оторвал их друг от друга.
   - Все эти ужасные подробности ни к чему. Я сам  все  объясню  господину
Руо. Вон люди подходят. Ну, ну, не роняйте своего достоинства! Смотрите на
вещи философски!
   Бедняга Шарль решил проявить мужество.
   - Да, да... надо быть твердым! - несколько раз повторил он.
   - Хороню, черт бы мою душу  драл!  Я  тоже  буду  тверд!  -  воскликнул
старик. - Я провожу ее до могилы.
   Звонил колокол. Все было готово. Предстоял вынос.
   В церкви мимо сидевших рядом на передних скамейках Бовари и Руо  ходили
взад и вперед три гнусавивших псаломщика. Трубач не  щадил  легких.  Аббат
Бурнизьен в полном  облачении  пел  тонким  голосом.  Он  склонялся  перед
престолом, воздевал и простирал руки.  Лестибудуа  с  пластинкой  китового
уса, которою он поправлял свечи, ходил по церкви. Подле аналоя стоял гроб,
окруженный четырьмя рядами свечей. Шарлю хотелось встать и погасить их.
   Все же он старался  настроиться  на  молитвенный  лад,  перенестись  на
крыльях надежды в будущую жизнь, где он увидится с ней. Он воображал,  что
она уехала, уехала куда-то далеко и давно. Но стоило  ему  вспомнить,  что
она лежит здесь, что все кончено, что ее унесут и зароют в землю, - и  его
охватывала дикая, черная, бешеная злоба. Временами ему  казалось,  что  он
стал совсем бесчувственный; называя себя мысленно ничтожеством, он все  же
испытывал блаженство, когда боль отпускала.
   Внезапно послышался сухой стук, точно кто-то мерно ударял в плиты  пола
палкой с железным наконечником. Этот звук шел из глубины  церкви  и  вдруг
оборвался  в  одном  из  боковых  приделов.  Какой-то  человек  в  плотной
коричневой куртке с трудом опустился на  одно  колено.  Это  был  Ипполит,
конюх из "Золотого льва". Сегодня он надел свою новую ногу.
   Один из псаломщиков обошел церковь. Тяжелые монеты со звоном  ударялись
о серебряное блюдо.
   - Нельзя ли поскорее? Я больше не могу! - крикнул Бовари,  в  бешенстве
швыряя пятифранковую монету.
   Причетник поблагодарил его низким поклоном.
   Снова пели, становились на колени, вставали - и так  без  конца!  Шарль
вспомнил, что когда-то давно они с Эммой были здесь у  обедни,  но  только
сидели в другом конце храма, справа, у самой стены. Опять загудел колокол.
Задвигали скамьями. Носильщики  подняли  гроб  на  трех  жердях,  в  народ
повалил из церкви.
   В эту минуту на пороге аптеки появился Жюстен. Потом вдруг побледнел и,
шатаясь, сейчас же ушел.
   На похороны смотрели из окон. Впереди  всех,  держась  прямо,  выступал
Шарль. Он бодрился и даже кивал тем, что, вливаясь из дверей домов или  из
переулков, присоединялись к толпе.
   Шестеро носильщиков, по трое с каждой стороны,  шли  мелкими  шагами  и
тяжело дышали. Духовенство и двое певчих, - это были два мальчика, -  пели
De profundis ["Из глубины (взываю к тебе, господи)" (лат.) - Псалом 129] и
голоса их, волнообразно поднимаясь и опускаясь,  замирали  вдалеке.  Порою
духовенство скрывалось за поворотом, но высокое  серебряное  распятье  все
время маячило между деревь