недостаточный  сбор,  на  дне  моего  старого кожаного кошелька
залежалось   несколько   пистолей,   более   полновесных,   чем
театральные  жетоны, и, клянусь Аполлоном, я не оставлю старого
приятеля Блазиуса и его друзей в беде!
     - Я  вижу,  ты  все  тот  же  великодушный   Белломбр!   -
воскликнул Педант. - Душа твоя не огрубела от земледельческих и
буколических занятий.
     - Да,  возделывая  поля,  я не оставляю в праздности и ум;
сидя у камина и положив ноги на решетку, перечитываю  я  старых
поэтов,  перелистываю творения нынешних острословов, какие могу
раздобыть  в  своем  захолустье.  Для   времяпрепровождения   я
разучиваю роли моего амплуа и вижу, что в те времена, когда мне
рукоплескали  за  звучный  голос, горделивую осанку да стройные
ноги, я был всего лишь пустоголовым фатом. Ничего  я  тогда  не
смыслил  в нашем искусстве и бездумно шел напролом, как ворона,
что долбит орехи. Глупость публики обеспечивала мне успех.
     - Один только великий Белломбр может так говорить о  себе,
- почтительно заметил Тиран.
     - Искусство  долговечно,  а  жизнь  коротка,  -  продолжал
отставной актер, - особенно для комедианта, которому материалом
для образа служит  он  сам.  Только  было  развернулся  у  меня
талант,  как  вместе  с  ним отросло и брюшко, неприемлемое для
роковых  красавцев  и  трагических  любовников.   Я   не   стал
дожидаться,  чтобы  двое  театральных служителей поднимали меня
под руки, когда по ходу действия мне  полагалось  бросаться  на
колени  перед  дамой  моего  сердца  и  изъяснять  свои  пылкие
чувства,  хрипя  от  одышки  и  закатывая   слезящиеся   глаза.
Воспользовавшись  подвернувшимся кстати наследством, я удалился
во всем блеске своей славы, не желая  подражать  тем  упрямцам,
которых   приходится   гнать   с  подмостков  огрызками  яблок,
апельсинными корками и тухлыми яйцами.
     - Ты поступил разумно, Белломбр, - одобрил Блазиус, - хотя
и поспешил с отставкой, лет десять ты мог  бы  еще  пробыть  на
театре.
     В  самом  деле,  несмотря  на  деревенский загар, Белломбр
сохранил величавую наружность; его  глаза,  привыкшие  выражать
страсть, оживились и заблестели в пылу беседы. Широкие, красиво
очерченные  ноздри трепетали. Губы, приоткрываясь, обнажали ряд
зубов,  которым  позавидовала  бы  любая   кокетка;   горделиво
закруглялся отмеченный ямочкой подбородок; густая шевелюра, где
поблескивали   отдельные   серебряные  нити,  пышными  кольцами
ниспадала до самых плеч. Словом, это был  по-прежнему  красивый
мужчина.
     Блазиус  и  Тиран  продолжали  пить  в обществе Белломбра.
Актрисы удалились в другую комнату, где слуги растопили  камин.
Сигоньяк, Леандр и Скапен устроились в хлеву на охапках свежего
сена, защищенные от холода дыханием животных и шерстью попон.
     Пока  одни  пьют,  а другие спят, возвратимся к покинутому
фургону и посмотрим, что там происходит.
     Лошадь  по-прежнему   лежала   между   оглоблями.   Только
окоченевшие   ноги  вытянулись,  как  палки,  а  голова  совсем
распласталась на земле, прикрытая космами гривы,  слипшейся  от
пота  и  на холодном ночном ветру застывшей сосульками. Впадины
над остекленевшими глазами все  углублялись,  костлявые  скулы,
казалось, рассечены анатомом.
     Начинало   светать.  Свинцово-белый  диск  зимнего  солнца
выступал наполовину между длинными полосами облаков и  проливал
бледный  свет  на мрачную равнину, где траурно-черными штрихами
вырисовывались  остовы  деревьев.  По  снежной  пелене  прыгали
вороны  и,  руководимые  обонянием,  осторожно,  в страхе перед
неизвестной  угрозой,  ловушкой  или  подвохом,  подбирались  к
мертвой  лошади;  их  смущала  темная  громада  фургона,  и они
карканьем высказывали опасение, не притаился ли в  этой  махине
охотник, ведь ворониной не испортить похлебки. Они приближались
вприпрыжку, распаленные желанием, и тут же боязливо отскакивали
назад, как бы исполняя фигуры своеобразной паваны. Наконец один
из  них, расхрабрившись, отделился от стаи, раз-другой взмахнул
тяжелыми крыльями, взлетел и опустился на лошадиную голову.  Он
уже нацелился выклевать глаза падали, но вдруг замер, взъерошил
перья и насторожился.
     Вдалеке  на  дороге  под тяжелыми шагами заскрипел снег, и
это поскрипывание,  недоступное  человеческому  уху,  явственно
улавливал  изощренный  вороний  слух.  Опасность  все  еще была
далеко, и черный  ворон  не  покинул  своего  места,  но  и  не
перестал прислушиваться. Шаги приближались, и вскоре в утреннем
тумане  возникли  расплывчатые  очертания  человека  с какой-то
ношей. Ворон счел  за  благо  удалиться  и  взлетел,  протяжным
карканьем предупреждая собратий об опасности.
     Вся  стая, громко и хрипло каркая, разлетелась по соседним
деревьям. Человек  дошел  до  фургона,  увидел  посреди  дороги