егров, которые захаживали в твой дом, то 
напрасно ты
жалеешь, что не сможешь попращаться с ними, – они уже отбыли в далекое 
путешествие и
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 400
больше никогда не вернутся!
В эти мгновения я ненавидел Хоремхеба, но еще больше я ненавидел себя, потому 
что
по-прежнему мои руки сеяли смерть, хоть я не желал этого, и мои друзья 
принимали страдания
из-за меня. Я не сомневался, что Хоремхеб велел убить или отправить в синайские 
медные
рудники тех нескольких друзей, которых я собрал вокруг себя ради их памати об 
Атоне.
Поэтому я ничего не ответил Хоремхебу и молча поклонился, опустив руки к 
коленям, а потом
оставил его, и стражники увели меня. Дважды он размыкал губы, чтобы сказать мне 
что-то еще
перед моим уходом, и даже шагнул ко мне, но потом остановился и, ударив себя 
плеткой по
ляжке, проговорил:
– Фараон сказал.
И тогда стражники усадили меня в закрытые носилки и повлекли, унося из Фив, 
мимо
трех одиноких фиванских скал с остроконечными вершинами, на восток, в пустыню, 
по
проложенной Хоремхебом, вымощенной камнем дороге. Они несли меня двадцать дней, 
по
истечении которых мы прибыли в гавань, где раз в году снаряжают корабли для 
плавания в
Пунт, разгрузив сначала грузы, доставленные сюда из Фив по воде – вниз по реке, 
а затем через
канал в Восточное море. При гавани было селение, поэтому стражники пронесли 
меня дальше
по берегу моря на расстояние трех дней пути к заброшенной деревушке, где прежде 
жили
рыбаки. Там они отмерили мне участок для прогулок и построили дом, в котором я 
и провел
многие годы, пока не стал стар и не утомился от жизни. У меня не было 
недостатка ни в чем,
что мне было потребно, и в моем доме я вел жизнь богатого человека: у меня были 
письменные
принадлежности и прекрасный папирус, были ларцы из черного дерева, в которых я 
храню
написанное мной и лекарственные инструменты. Но этот свиток, который я 
заканчиваю,
пятнадцатый – последний. Мне нечего больше поведать, я устал писать, устала моя 
рука, и
устали мои глаза, смутно различающие уже письменные знаки на папирусе.
Думаю, однако, что я не смог бы жить, если бы не писал, и, пока я писал, я 
прожил свою
жизнь заново, пусть и не слишком много хорошего я мог рассказать о ней. А 
рассказывал все
это я ради самого себя – чтобы выжить и чтобы понять, зачем я жил. Увы, этого 
мне, как видно,
понять не дано, и, дописывая свой пятнадцатый свиток, я знаю об этом еще меньше,
 чем когда
принимался за мой труд. Так или иначе, писание очень утешало меня во все эти 
годы, когда
каждый день я видел перед собой море и наблюдал его красным и черным, зеленым 
среди дня и
белым по ночам, а в пору палящего зноя – синим, синее, чем каменья, так что 
воистину я
чрезмерно пресытился этим зрелищем – море слишком велико и устрашающе, чтобы 
человеку
смотреть на него всю жизнь, голова начинает кружиться от его огромности, и 
сердце падает в
бездну, когда видишь его в пору предвечерних сумерек.
А еще все эти годы я видел вокруг красные горы и изучал песочных блох; 
скорпионы и
змеи стали моими знакомцами, они не убегали от меня, а выслушивали мои слова, 
когда я
разговаривал с ними. Думаю все же, что человеку они плохие друзья, и мне 
наскучило их
общество еще больше, чем раскаты морских волн, которым нет конца.
Должен упомянуть, однако, что в первый год моей ссылки в заброшенном селении 
среди
белевших костей и рассыпавшихся глиняных хибар, в пору снаряжения нового 
посольства в
Пунт ко мне из Фив вместе с царским караваном прибыла Мути. Она явилась ко мне 
и с
глубоким поклоном приветств