зни. Оно будет похоронено на берегу Восточного моря, 
откуда
отплывают корабли в страну Пунт, в том крае, который я назначаю местом твоего 
изгнания.
Сирия для этого не подходит, Сирия пока еще подобна груде раскаленных угольев и 
не
нуждается в поддувалах. Не годится и земля Куш: ты ведь уверял, что цвет кожи 
не имеет
значения и что негры и египтяне равны. Поэтому ты можешь заронить глупые мысли 
в головы
чернокожих. Берега же моря пустынны, и ты волен обращать свои речи к красным 
волнам и к
черному ветру пустыни, волен молиться сколько душе угодно, взывая со скал к 
шакалам,
воронам и змеям. Стражники отмерят тебе пространство, в котором тебе позволено 
будет
перемещаться, но, едва ты нарушишь указанные границы, ты будешь пронзен копьем 
и умрешь.
В остальном ты не будешь знать нужды: постель твоя будет мягка и пища обильна, 
и всякое
твое разумное желание будет исполнено. Одиночество – достаточное наказание, и у 
меня нет
желания ужесточать его – ведь ты был когда-то мои другом! – тем более что цель 
моя будет
достигнута и я избавлюсь от твоей глупой болтовни.
Но одиночества я не боялся, всю свою жизнь я был одинок, и одиночество было
предназначено мне от рождения, сердце же мое преисполнилось грусти при мысли, 
что никогда
больше я не увижу Фивы, никогда моя нога не ступит на мягкую илистую почву 
земли Кемет,
никогда мне не доведется испить нильской воды. И я сказал Хоремхебу:
– У меня совсем мало друзей, потому что люди сторонятся меня из-за моей 
бранчливости
и моего злого языка, но, быть может, ты все-таки позволишь мне проститься с 
ними. Я бы хотел
проститься также с Фивами, пройти еще раз по Аллее овнов, вдохнуть воздух, 
смешанный с
жертвенными воскурениями между пестроцветными колоннами большого храма и
пропитанный чадом жареной рыбы в бедных кварталах в вечернюю пору, когда 
женщины
разжигают костры перед своими глиняными мазанками, а мужчины, устало сутулясь,
возвращаются с работ.
Хоремхеб не преминул бы выполнить мою просьбу, начни я лить слезы, 
распластавшись
перед ним, – он был тщеславен и настоящей причиной его гнева было, как видно, 
понимание,
что я не могу восхищаться им и в глубине души не считаю его законным царем. Но 
как ни был
я слаб, каким боязливым ни было мое сердце, я все же не хотел склоняться перед 
ним, потому
что негоже знанию клонить голову перед властью. Поэтому я поспешил поднять ко 
рту руку,
чтобы скрыть неудержимую зевоту, нападавшую на меня в мгновения великого страха 
и
испуга, – от ужаса я всегда хотел спать и этим, наверное, отличался от многих 
других людей.
Хоремхеб ответил:
– Нет, я не стану позволять никаких дурацких прощаний и воздыханий. Я воин и 
прямой
человек, все эти нежности мне не по вкусу. Поэтому я облегчу твой отъезд и 
отправлю тебя
немедленно, тем более что мне совсем не нужен какой-либо шум или громогласные 
изъявления
чувств из-за тебя – ты ведь известен в Фивах, известен больше, чем ты думаешь. 
Вот отчего ты
сейчас же отправишься в путь в закрытых носилках – если же кто-то изъявит 
желание
последовать за тобой в твое изгнание, я не буду этому препятствовать. Но этот 
человек должен
будет оставаться с тобой во все дни твоей жизни и не покидать назначенное тебе 
место даже
после твоей смерти, там надлежит умереть и ему. Зловредные идеи подобны чуме и 
легко
передаются от одного человека к другому. А я не желаю, чтобы твое безумие 
вернулось в
Египет с кем-то еще. Если же, говоря о своих друзьях, ты имел в виду какого-то 
раба с
мельницы со сросшимися пальцами, или пьяницу-художника, малевавшего богов, сидя 
на
корточках у дороги, или парочку