адцати свитков с рисунками, письменами и 
заклинаниями
для умилостивления духов преисподней, лукавого утяжеления чаши на весах Осириса 
и
задабривания справедливых павианов. Все это он предпринимал потому, что 
предосторожность
всегда, по его мнению, была предпочтительна, хотя вообще-то он совсем не думал 
о смерти и
почитал нашего скарабея превыше всех богов.
Но я искренне радовался богатству и удаче Каптаха, как радовался теперь радости 
и
довольству всякого человека, ибо не желал более лишать людей их иллюзий, если 
те делали их
счастливыми. Жизнь ведь во многом соткана из иллюзий, а правда порой зла и 
горька, так что
для многих бывает лучше лишиться жизни, чем своих обманных снов. Вот почему я и 
не
старался лишить их этого – если они были счастливы и довольны своими снами и не 
чинили
другим зла в своем помрачении.
Но мой горячий лоб не охлаждали сны, и радость не приносила успокоения в мое 
сердце;
также и работа не давала мне удовлетворения, хотя в эти годы я порядочно 
трудился и излечил
многих. Не однажды вскрывал я черепа, и люди исцелялись, и хотя трое умерли, я 
снискал себе
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 397
славу великого врачевателя. Но непреходящее недовольство владело мной, а может 
быть, мне
передалась горечь Мути и я заразился ее бранчливостью, но только никто, с кем я 
встречался,
не мог мне угодить, и я брюзжал непрестанно. Каптаха я ругал за его обжорство, 
бедняков
корил за их лень, богатых – за их себялюбие, а судей – за равнодушие, и всеми я 
был недоволен
и всем пенял в своем раздражении. Только больным и детям я не выговаривал: 
больных я
лечил, стараясь не причинять им лишней боли, а Мути побуждал раздавать ее 
медовые пирожки
маленьким мальчикам, чьи глаза напоминали мне ясные глаза Тота. Люди говорили 
обо мне:
– Этот Синухе противный и злой человек. Его печень разбухла, и желчь так и 
льется из
его рта, когда он говорит. От этого он рано состарился и не может больше 
радоваться жизни. К
тому же его злые дела преследуют его, и он не может спать по ночам. Поэтому не 
стоит
обращать внимания на его речи и на него самого – своим языком он жалит себя, а 
не нас!
Так и было. Набрюзжавшись вдоволь, я сам страдал от своей озлобленности: 
проливал
слезы и награждал зерном ленивца, снимал со своих плеч платье, чтобы одеть 
пьяницу, просил
прощения у богача за свои упреки и готов был верить в искренность судьи. Все 
это было так,
потому что я по-прежнему был слаб и не в моих силах было изменить мою природу.
Впрочем, я отзывался дурно и о Хоремхебе, потому что все его дела были злом в 
моих
глазах. Особенно я обличал его головорезов, которых он кормил из царских 
закромов, и они
вели праздную жизнь, похваляясь своими подвигами в кабаках и увеселительных 
домах,
проламывали головы и всячески увечили друг друга в драках, насиловали бедных 
девушек, так
что улицы Фив стали небезопасны для женщин. Но Хоремхеб прощал головорезам все 
и
перетолковывал их поступки в лучшую сторону. Когда бедняки били ему челом на 
насильников
своих дочерей, Хоремхеб отвечал, что они должны только гордиться тем, что его 
воины
вливают свою силу в египетскую кровь. Хоремхеб ненавидел женщин и признавал их
полезность только в вынашивании и рождении детей.
Люди, желавшие мне добра, много раз остерегали меня от открытых поношений
Хоремхеба и закрывали мне рот рукою, когда я громогласно хулил его в людных 
местах; боясь
за меня и за себя, они покидали меня и оставляли одного. Тем более что с годами 
Хоремхеб
становился все подозрительнее и желал знать все, что о нем говорят, так что 
наконец не
осталось ни одного бойкого места, ни одной винной лавки, где бы не было его 
наушников,
подслушивавших разго