| |
лазами всякий раз, как он выглядывал из окон
своих покоев.
По зрелом размышлении он решил, что ему не остается ничего другого, как делать
вид, что он
ничего не знает о делах Бакетамон. Если же он прикажет разрушить беседку, то
обнаружит
перед всеми осведомленность о том, как Бакетамон позволяла всему городу
оплевывать его
ложе. Он предпочел смех за спиной публичному позору. Но с тех пор он не
прикасался к
Бакетамон и не беспокоил ее. Он жил один. К чести Бакетамон упомяну, что и она
не стала
возводить новых сооружений и вполне удовлетворилась одной прекрасной беседкой.
Вот что приключилось с Хоремхебом, и я не думаю, что у него было много радости
от его
венцов, когда жрецы умастили и помазали его и возложили на его голову красный и
белый
венцы, венцы Верхнего и Нижнего Царства, лилии и папируса. Он стал подозрителен
и не
доверял вполне ни одному человеку, думая, что все смеются над ним за его спиной
из-за
Бакетамон. Так что он носил в теле вечную занозу, и сердце его не знало покоя.
Не мог он и
развлекаться с другими женщинами: слишком жестоко было оскорбление, понесенное
им,
чтобы у него осталась охота развлекаться хоть с кем-нибудь. Он глушил свое горе
и горечь
работой и положил все свои силы, чтобы вывести всю грязь Египта, вернуть старые
порядки и
восстановить правду на месте беззакония.
7
Ради справедливости я должен рассказать и о добрых делах Хоремхеба – ведь народ
превозносил его имя, почитал его превосходным правителем и в первые же годы
царствования
причислил его к Великим фараонам Египта. Он точно притеснял богатых и знатных,
ибо ему
были не угодны слишком богатые и знатные в Египте, которые могли бы соперничать
с ним во
власти, а такое всегда любезно народу. Он наказывал неправедных судей и дал
права беднякам,
он обновил правила податного обложения и стал платить сборщикам налогов
жалованье из
царской казны, чтобы те не могли наживаться, вымогая мзду у простого люда.
Никогда не зная покоя, он ездил по стране из области в область и из селения в
селение,
преследуя злоупотребления и беззакония, и путь его был отмечен отрезанными
ушами и
разбитыми носами неправедных налоговых сборщиков. Свист палок и стенания были
слышны
далеко от тех мест, где он творил суд. Бедняки могли сами представать перед ним
со своими
жалобами, и никто из его чиновников не смел препятствовать им в этом, – в таких
случаях
Хоремхеб сам выносил беспристрастный приговор по их делу. Он снова посылал
корабли в
Пунт, и снова корабельничьи жены и дети лили слезы, толпясь у причалов, и
царапали свои
лица камнями, по доброму старому обычаю, а Египет сказочно обогащался, ибо из
каждых
десяти судов всякий год возвращались три, привозя несметные сокровища. Он
строил также
новые храмы и отдавал богам богово в соответствии с их достоинством и правом,
не выделяя ни
одного особо, за исключением только Хора, и не выказывая особого благоволения
ни одному
храму, кроме святилища в Хетнечуте, в котором народ поклонялся собственному
изображению
Хоремхеба и приносил ему жертвы из быка. За все это простой люд благословлял
его имя,
превозносил его дела и слагал о нем многие чудесные истории еще при его жизни.
Каптах также преуспевал и год от года становился все богаче, так что наконец в
Египте не
стало людей, которые могли бы тягаться с ним богатством… Не имея ни жены, ни
детей Каптах
завещал все свое состояние Хоремхебу, чтобы жить в спокойствии до конца дней и
преумножать накопленное. Поэтому Хоремхеб не слишком притеснял Каптаха, жал его
меньше
других египетских толстосумов и не позволял сборщикам налогов чересчур донимать
его.
Каптах часто приглашал меня в свой дом, расположенный в той части города, где
жила
знать, и занимавший вместе
|
|
