ал по улицам Фив в разорванном платье, с 
окровавленными
ногами, а собаки неслись за мной по пятам. Люди смеялись надо мной и били себя 
по коленям,
а торговцы и судьи, видя это, не верили больше моим словам, прогоняли меня от 
себя и
просили стражников побивать меня древками копий. Мне они говорили:
– Если ты еще раз явишься к нам со своими лживыми наветами, мы осудим тебя, как
распространителя лживых слухов и возмутителя народа, и твое тело будут клевать 
на стене
вороны!
И так с позором вернулся я в бывший дом плавильщика меди в бедном квартале,
убедившись в тщетности всех своих усилий, ибо смерть моя никому не принесла бы 
пользы,
разве что порадовала бы воронов. Мути, которая пребывала в великом беспокойстве,

схватилась обеими руками за голову, узрев меня в столь плачевном состоянии. Она 
омыла мое
тело, умастила мои раны и при этом горестно приговаривала:
– Воистину мужчины неисправимы! И не стыдно тебе тайком удирать из своего дома,
словно юнцу, когда у тебя голова уже лысая и вся шея скукожилась от морщин! 
Неужто ты и
впрямь обменял в кабаках свое тонкое платье на вино и дрался в увеселительных 
заведениях,
так что тебе наставили шишек и разодрали ноги?! Ну зачем тебе убегать из дома 
ради того,
чтобы выпить? Я сама буду давать тебе вино, пей сколько хочешь! И не буду 
больше на тебя
ворчать, так что можешь приглашать своих приятелей-пьянчуг домой, если ты так 
тоскуешь по
их обществу, – слишком уж я переволновалась за эти дни и ночи, пока тебя не 
было! Кстати, и
Каптах справлялся о тебе и беспокоился – он вернулся в Фивы, и, значит, тебе не 
будет так
одиноко.
Она умастила целебным маслом мои раны и ссадины, одела меня в чистое платье и с
чувством проговорила:
– Воистину лучше бы мужчинам вовсе отрезали ту их штуку, которую они скрывают 
под
платьем! От нее одни только смуты и поношения, раздоры и потасовки, хоть у 
молодых, хоть у
старых. И если уж ты, Синухе, никак не можешь совладать со своей мужской 
природой, то
лучше приведи в дом жену или купи молодую рабыню, которая удовлетворит твою 
похоть и
успокоит тебя, а заодно поможет днем по дому, потому что я уже стара, руки мои 
дрожат и
часто жаркое у меня успевает подгореть, пока я смешиваю соус. Драки в 
увеселительных домах
из-за дурных женщин никак не подобают твоему достоинству, Синухе! Тебе самому 
впору это
знать, и я просто поражаюсь твоему поведению!
Слова ее уязвили меня, потому что я не считал себя таким уж стариком, хоть и 
был лыс.
Однако я никак не мог признаться, почему ушел из дома тайком, и предпочел 
оставить ее в
приятном заблуждении, что я, как и все мужчины, пьяница и сладострастник. Иначе 
– скажи я
ей о своих хождениях к беднякам и богачам для бесед о добре и зле, о 
праведности и
беззаконии, – скажи я ей это, и она точно заперла бы меня в темной комнате, 
уложила бы в
постель и обернула мокрым полотном, а потом позвала бы лекарей, чтоб они 
поставили мне
пиявки. Вот почему я ничего не ответил на ее колкости и охотно позволил 
ухаживать за собой.
Приготовленный ею гусь таял у меня во рту после хлеба рабов и жаренной на 
испорченном
масле рыбы, а вино наполняло рот сладостью после пива бедняков. Сердце мое 
успокоилось, и
я бесстрастно мог думать о своих поступках и думал о них как врач, понимая, что 
в глазах
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 391
лекаря я должен выглядеть больным, которому нужно вскрыть череп, чтобы его 
вылечить, – раз
я не могу принимать мир таким, какой он есть, и считаю себя виновником всего 
зла на земле!
И тогда я снова уселся в своем саду под сенью смоковницы и стал смотреть на 
безгласных
рыбок в моем пруду, и зрелище это подействовало на меня поистине умиротворяюще, 
а на
улице перед моим домом по-