режнему ревели ослы и играли в войну детишки, бросая 
друг в
друга ослиный помет. Вскоре пришел повидаться со мной Каптах: он в самом деле 
возвратился
в Фивы, не опасаясь больше рабов и носильщиков, чей дух был сломлен. Ко мне он 
явился
очень торжественно – его разукрашенные и расписанные носилки несли восемнадцать
чернокожих рабов, он восседал на мягких подушках, и со лба его стекало 
благовонное масло,
чтобы ему не чувствовать дурных запахов бедного квартала. Он снова весьма 
потучнел, и
сирийский мастер золотых дел сделал ему искусственный глаз из золота и 
драгоценных камней;
Каптах очень им гордился, хотя тот и сильно натирал его глазницу, так что, 
когда мы сидели
вдвоем под смоковницей и никто нас не видел, Каптах вынул его.
Но прежде Каптах заключил меня в объятия и заплакал от радости, что видит меня. 
И
тяжесть его широких ладоней, которые он положил мне на плечи, была как тяжесть 
горы, и
сиденье, поданное Мути, развалилось на части под ним, так что он просто задрал 
подол своего
платья и опустился на землю передо мной. Он рассказал мне, что война в Сирии 
подходит к
концу и что боевые колесницы Хоремхеба разъезжают до самого Кадеша, хотя 
овладеть им не
могут. Шепотом говорил Каптах о своем богатстве, о крупных сделках, заключенных 
им в
Сирии, о купленных им старинных дворцах в богатой части города и сотнях 
строителей,
нанятых для восстановления палат в соответствии с достоинством Каптаха, 
которому ныне
отнюдь не пристало держать кабак в гаванском квартале. Еще он говорил:
– Дурные слухи дошли до меня о тебе, господин мой Синухе! В Фивах говорят, что 
ты
возмущаешь народ против Хоремхеба, а судьи и вельможи в злобе на тебя за то, 
что ты
возводил на них ложные обвинения. Говорю тебе поэтому – будь осторожен! Ибо 
если ты
вздумаешь продолжать свои опасные речи, они приговорят тебя к работам в 
рудниках. Может
быть, впрочем, они не осмелятся на такое, поскольку Хоремхеб благоволит к тебе. 
Но ведь
однажды твой дом уже горел, так что им ничего не мешает пробраться сюда снова 
однажды
темной ночью, убить тебя, а дом твой поджечь – если ты продолжишь свои речи и 
будешь
настраивать бедных против богатых. Поэтому скажи мне, что тебя беспокоит и что 
за муравьи
завелись у тебя в голове, чтобы я мог помочь тебе как добрый слуга, которому 
надлежит
помогать своему хозяину.
Я склонил голову перед ним и поведал обо всем, о чем думал, что делал и что не 
давало
покоя моему сердцу. А он, слушая меня, качал головой, так что его толстые щеки 
тряслись, и,
когда я закончил, сказал:
– Я всегда знал, что ты, мой господин, простак из простаков и безумный человек, 
но я
думал, что с годами глупости у тебя поубавилось. Ан нет, ее стало только больше,
 хотя ты
своими глазами видел, сколько зла приключилось из-за Атона, который погубил и 
твое счастье.
Может, тебе еще в Ахетатоне передался недуг Эхнатона, но я думаю, что все твои 
печали от
праздности, от нее в твоей голове появляются пустые мысли, которые беспокоят 
тебя. Было бы
лучше, если б ты вновь занялся своим делом и употребил свое искусство на 
излечение
человеческих голов и врачевание болезней, потому что, подняв с постели даже 
одного
больного, ты принесешь больше пользы, чем всеми своими речами, которыми вредишь 
как
себе, так и тем, кого сбиваешь с толку. Если же ты не хочешь больше заниматься 
врачеванием,
то можно найти себе какое-нибудь другое достойное занятие, как делают многие 
богатеи. Не
думаю, чтобы охота на гиппопотамов пришлась тебе по душе или чтобы тебе 
нравился кошачий
запах, а то бы ты мог прославить