ебя погибли в материнских утробах неродившиеся дети, из-за 
тебя
обрушились палочные удары на согбенные спины, из-за тебя неправда попирает 
правду, а
нечестие торжествует над добродетелью, из-за тебя миром правят беззаконники. 
Воистину нет
числа погибшим из-за тебя, Синухе! Цвет их кожи разнится, и языки их произносят 
непохожие
слова, но все они умерли без вины, потому что они не знали того, что знаешь ты, 
Синухе. И все,
кто умерли и кто умрет еще, все они – твои братья, и они погибают из-за тебя, 
ты единственный
виновник. И это их плач является к тебе в снах, их стенания сделали еду 
безвкусной для твоей
гортани и их вопль уничтожил всякую радость в тебе.»
Но я ожесточался и говорил:
«Рыбы – мои братья, ибо они не могут произносить пустых слов. Волки пустыни и
хищные львы – мои братья, но не люди, потому что человек ведает, что творит!»
А сердце смеялось надо мной и говорило:
«Вот как? Неужто в самом деле человек ведает, что творит? Ты – знаешь, потому 
что ты
приобрел мудрость, и именно поэтому я заставлю тебя страдать до самого твоего 
смертного
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 388
дня, но другие – нет, другие не знают. Вот почему ты, Синухе, единственный 
виновник.»
И тогда я закричал и разорвал свои одежды, говоря:
– Да будут прокляты мои мудрость и знания! Да будут прокляты мои руки и мои 
глаза, но
самое страшное проклятие да падет на мое глупое сердце, которое не дает мне 
покоя при жизни
и возводит на меня напраслину! Пусть сей же час меня поставят перед весами 
Осириса, чтобы
лживому сердцу оказаться в чаше, и пусть сорок справедливых павианов бога 
произнесут свой
приговор надо мной, ибо им я поверю больше, чем своему ничтожному сердцу!
Тут из кухни прибежала Мути и, намочив в прохладной воде пруда тряпицу, 
обвязала мне
голову и приложила к моему лбу холодный сосуд. Сердито бранясь, она уложила 
меня в
постель и напоила разными горькими снадобьями, так что мало-помалу я успокоился.
 Но болел
я долго и в беспамятстве говорил Мути о весах Осириса, просил у нее хлебные 
весы и говорил о
Мерит и маленьком Тоте. Мути преданно ухаживала за мной и, думаю, испытывала 
великое
удовольствие от того, что могла удерживать меня в постели и кормить. После 
этого случая она
грозно воспретила мне сидеть днем в саду на солнцепеке: дескать волосы мои все 
выпали и
незащищенная ими лысая голова не может выдержать вредоносных лучей. Но я ведь 
никогда и
не сидел на солнцепеке – я сидел в прохладной тени смоковницы и смотрел на 
рыбок, которые
были моими братьями, ибо не умели разговаривать.
Со временем я все же поправился и, выздоровев, стал еще тише и еще покойнее, 
чем был
до того, и даже заключил соглашение со своим сердцем, так что оно перестало 
слишком
изводить меня. Я не говорил больше Мути о Мерит и маленьком Тоте, я хранил их в 
сердце,
понимая, что их смерть была неизбежна, если моей мере суждено быть полной, а 
мне должно
быть одиноким, ибо, будь они со мной, я жил бы в довольстве и счастье и мое 
сердце умолкло
бы. Но я должен был быть одиноким, таков был удел, предназначенный мне, и 
одинок я был
уже в ночь своего рождения, плывя в просмоленной лодочке вниз по реке.
И вот, поправившись, я тайком оделся в грубую одежду бедняка, снял с ног 
сандалии и
оставил бывший дом плавильщика меди, чтобы никогда больше не возвращаться в 
него. Я ушел
на пристань и вместе с носильщиками таскал грузы, пока спина у меня не стала 
болеть и плечи
не согнулись от тяжести. Я ходил на овощной рынок и подбирал порченые овощи 
себе в пищу,
я ходил на угольный рынок и раздувал там мехи для углежогов и кузнецов. Я делал 
работу
рабов и носильщиков, ел их хлеб и пил их пиво, говоря им:
– Между людьми нет различий, вся