| |
чтобы идти войной на землю Куш. И жрецы Сехмет не знали
недостатка в
жертвенных приношениях, в своем храме они тучнели и раздувались от обилия вина
и мяса.
А жрец Эйе пребывал в слепом упоении властью и говорил мне:
– Во всей земле Кемет нет никого выше меня, и теперь нет разницы между тем, жив
я или
умер – для фараона нет смерти! Я буду жить вечно, и если умру, то подымусь в
золотую барку
отца моего Амона и поплыву по небу в Страну Заката. Как это хорошо! Ведь мне
вовсе не
хочется, чтобы Осирис взвешивал мое сердце на своих весах, а его судьи,
справедливые
павианы, выдвигали бы против меня ужасные обвинения, а потом бросили бы мою Ба
в пасть
Амту. Я же старик, и часто по ночам мои дела смотрят на меня из темноты.
Поэтому я радуюсь,
что я фараон и что мне не придется больше бояться смерти.
Вот так говорил он со мной, ибо мои дела привязали меня к нему и я не мог уже
хулить
его, не хуля себя. Он точно был уже старым и усталым человеком, колени его при
ходьбе
дрожали, лицо было морщинисто и старчески бледно, а некогда черные волосы
поседели. От
этого он чувствовал себя одиноко и часто обращался ко мне, поскольку общие
преступления
объединяют, и он мог ничего не скрывать от меня. Однако я смеялся над его
словами и
вышучивал его:
– Ты уже старик и должен быть мудрее меня. Неужели ты думаешь, что пахучие
притирания жрецов сохранят тебя навечно?! С венцом на голове или без венца – ты
просто
человек, ты скоро умрешь, и больше тебя никогда не будет!
Его губы начинали дрожать, в глазах появлялся ужас, и он принимался плаксиво
хныкать:
– Разве напрасно я совершал все свои злые дела, напрасно сеял смерть вокруг во
все дни
своей жизни? Нет, ты ошибаешься, Синухе, жрецы спасут меня от бездны в
загробном царстве,
они сохранят мое тело для вечной жизни. Ведь мое тело божественно, раз я фараон,
и дела мои
божественны, и никто не смеет осуждать меня, ибо я – фараон!
Вот так его разум начинал мутиться, и власть перестала доставлять ему радость.
Его
ничто больше не радовало. В страхе перед смертью он начал оберегать свое
здоровье и не
помышлял даже о глотке вина – пищей ему стал сухой хлеб, а питьем – кипяченое
молоко.
Плоть его слишком износилась, чтобы он мог развлекаться с женщинами: в дни
своей крепости
он слишком подорвал свои силы, употребляя разные распалявшие его снадобья,
чтобы
завоевать благосклонность царицы Тейи. Теперь им все больше овладевал страх
перед тайными
убийцами, и бывало, что он по целым дням боялся прикоснуться к пище и не
осмеливался
сорвать плод в саду Золотого дворца, опасаясь, что он окажется отравленным. Так
его
собственные дела опутали его сетью в дни старости, а в своем неизбывном страхе
он стал столь
подозрителен и жесток, что придворные удалились от него, а рабы разбежались,
так что
Золотой дворец опустел в его бытность царем.
Тем временем семя пустило ростки в царевне Бакетамон, ибо жрецы в угоду
Хоремхебу
искусно высчитали благоприятное для зачатия время, и в бессильной злобе она
причиняла вред
своему телу и иссушала свою красоту, дабы только погубить ребенка в утробе,
вовсе не
заботясь о собственном здоровье. Но жизнь в ее теле была сильнее смерти, и в
назначенный
срок она принесла Хоремхебу сына, произведя его на свет в жестоких муках, ибо
чресла ее
были узки, а мальчик родился крупным. Родовспомогателям и рабам пришлось
прятать от нее
ребенка, чтобы она не навредила ему. О нем и его рождении ходит много легенд, и
народ
рассказывает, что он родился с львиной головой, а другие говорят, что он вышел
из лона матери
Мика Валтари: «Синухе-египтянин»
|
|
