| |
и по виду с царевичем не происходило ничего
такого, чего
не могло бы произойти от этой болезни живота. Поэтому никому не приходила в
голову мысль
об отравлении, а если б кому-то и пришла, то невозможно было обвинить меня,
пившего то же
самое вино и пробовавшего его из чаши царевича! А вообразить какой-нибудь иной
мыслимый
способ, которым я скрыто отравил царевича, хетты не могли. Так что я справился
с порученным
мне делом с примерным искусством, во благо Египту, и мог бы гордиться своей
ловкостью, но
гордости во мне не было, когда я смотрел на умиравшего царевича Супатту.
В утро своей смерти он пришел в себя и, как больное дитя, стал слабым голосом
звать
мать. Жалобно и тихо он звал:
– Мама, мама! Милая моя мама!
Его бессильная рука сжималась, и в глазах уже была видна смерть. Но перед самой
кончиной боли оставили его, он улыбнулся широкой мальчишеской улыбкой и
вспомнил о
своей царской крови. Он призвал к себе военачальников и сказал им:
– В моей смерти никого не должно винить, ибо смерть пришла ко мне в образе
пустынной
болезни живота и меня выхаживал лучший лекарь земли Хатти, и искусный
египетский
целитель также врачевал меня со всевозможным умением. Их искусство не могло
помочь мне,
ибо такова воля Неба и Матери-земли, что я должен умереть, хоть здешний
пустынный край,
без сомнения, управляется не Матерью-землей, а египетскими богами и служит для
защиты
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 378
Египта. Так вот, пусть знают все: хеттам не следует углубляться в пустыню, и
моя смерть – знак
этого; таким же знамением было поражение нашего колесничьего войска в пустыне,
но тогда
мы этого не хотели понять. Лекарей поэтому одарите подарками, соответствующими
моему
достоинству, после того, как я умру. А ты, Синухе, передай поклон царевне
Бакетамон и скажи,
что я освобождаю ее от данного мне слова с великим прискорбием, ибо не смогу
повести ее к
брачному ложу, к своей и ее радости. Воистину передай ей от меня этот привет,
ибо, умирая, я
вижу ее перед собой подобно сказочной царевне, и ее неувядаемая красота стоит
перед моими
глазами, хоть мне и не пришлось лицезреть ее при жизни.
Он умер с улыбкой на устах, как бывает, когда смерть является блаженным
утешением
после великих мук, и его помутившиеся глаза узрели диковинные видения перед
самой
кончиной. Я дрожал, глядя на него, ибо видел в нем просто человека, равного
себе, и не думал
более ни о его племени, ни о его языке, ни о цвете его кожи, я знал лишь, что
он умер от моей
руки и из-за моего зла, хотя был человеком и моим братом. И как ни огрубело мое
сердце от
всего виденного мною, оно задрожало при взгляде на умиравшего царевича Супатту.
Слезы
полились у меня по щекам, стекая на руки, и я разорвал на себе одежды с криком:
– Человек, брат мой, не умирай!
Но ему уже нельзя было помочь… Хетты погрузили тело царевича в раствор из
крепкого
вина и меда, чтобы препроводить его для погребения в горе близ Хаттусы, в
царской
усыпальнице хеттов, где только орлы и волки стерегут вечный сон царей. Хетты
были очень
тронуты моим волнением и слезами и с готовностью снабдили меня по моей просьбе
глиняной
табличкой, удостоверявшей, что я ни в коей мере не повинен в смерти царевича
Супатту и,
напротив, употреблял все свое искусство, чтобы спасти жизнь царевича. Это
свидетельство они
написали на глине хеттским письмом и приложили к нему свои печати и царскую
печать
Супатту, дабы по возращении в Египет на меня не могло пасть подозрение в
причастности к
смерти их господина. Они ведь мерили Египет собственной меркой и полагали, что
царевна
Бакетамон предаст меня смерти по возвращении, когда я расскажу ей о смерти
царевича
Супатту.
Вот так я сп
|
|
