| |
холодном поту и колени мои дрожали – ведь яд
мог успеть
сколько-нибудь подействовать. Поэтому я многажды промывал свой живот, приняв
очистительное снадобье, и раз за разом вызывал рвоту, пока наконец меня не
вырвало без
всяких побуждающих средств, от одного только страха.
Обессилевший, выжитый как мокрая тряпка, я занялся своим кувшинчиком: ополоснул
его, разбил, а черепки зарыл в песок. Потом я лежал на постели без сна, дрожа
от страха и
ядовитый отравы, и всю ночь на меня из темноты смотрело смеющееся лицо Супатту
с
большими ясными глазами. Он ведь и вправду был очень красивый юноша, и, лежа в
темноте, я
не мог забыть его лицо, и его гордый беспечный смех, и его ослепительно белые,
сверкающие в
улыбке зубы.
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 377
3
Гордость хеттов послужила мне на пользу, ибо, почувствовав себя наутро
нездоровым,
Супатту не захотел объявить о своем недомогании и отложить отправление из-за
болей в
животе, но поднялся на носилки, не признаваясь в своей немочи, хоть это и
потребовало от него
немалой выдержки. Так мы двигались весь день, и, когда я проезжал мимо него на
своих
носилках, он приветственно помахал мне и попытался рассмеяться. В дневные часы
его лекарь
еще дважды давал ему укрепляющие и болеутоляющие снадобья, только ухудшая этим
его
состояние и усиливая действие яда, в то время как очистительный понос еще утром
мог бы
спасти его жизнь.
Но уже к вечеру, сидя в паланкине, он впал в глубокое забытье, глаза его
закатились, щеки
ввалились, и лицо приняло зеленоватый оттенок, так что его лекарь не на шутку
перепугался и
призвал меня на помощь. Я тоже ужаснулся, увидев его в таком тяжелом состоянии,
так что мне
не пришлось изображать притворный испуг, – настоящий холод сковал мои члены,
несмотря на
дневной зной, тем более что я и сам чувствовал себя неважно из-за отравления.
Однако я
сказал, что узнаю признаки болезни и что Супатту страдает пустынной болезнью
живота, о
которой я предупреждал его еще вчера вечером, заметив признаки ее на его лице,
но он не
поверил мне. Движение каравана прекратилось. Мы стали врачевать царевича,
лежавшего
по-прежнему в носилках, давали ему приводящие в чувство и очищающие снадобья,
прикладывали к животу горячие камни, но все это время я соблюдал сугубую
осторожность,
препоручив составлять снадобья хеттскому лекарю, который __________также и
вливал их в царевича,
разжимая его стиснутые зубы. Я знал, что тот умирает, и желал своими советами
облегчить ему
боль и сделать смерть для него более легкой, ибо ничем другим помочь ему не мог.
Вечером мы перенесли царевича в его шатер, перед которым столпились хетты,
стенавшие в голос, они рвали на себе одежды, посыпали головы песком и наносили
себе раны
ножами, ибо все они страшились за свою жизнь, зная, что царь Сиппилулиума не
пощадит
никого, если царевич умрет у них на руках. Я бодрствовал вместе с хеттским
лекарем у постели
Супатту, дым факелов ел мне глаза и раздражал нос, и я смотрел на этого
красивого юношу,
еще вчера крепкого, здорового и счастливого, который теперь на моих глазах
хирел, дурнел и
покрывался трупной бледностью.
Я смотрел, как он умирает – как его жемчужно-яркие белки затуманиваются и
наливаются
кровью, как зрачки становятся черными точками размером с булавочное острие. От
пены и
мокроты его зубы пожелтели, кожа утратила здоровый вид и обвисла, кулаки
судорожно
сжимались, и ногти впивались в ладони. В отчаянии, с дотошным пристрастием
осматривал его
хеттский лекарь, не отходя от постели ни на шаг, но признаки этой хвори не
отличались от
признаков острой болезни живота,
|
|
