| |
вино, совершая в то же время возлияния –
жертвоприношение земле и воздуху, пока чаша его не опустела. Прочие гости уже
порядочно
опьянели, и мои веселые истории усыпили их подозрительность. Поэтому я решил,
что настал
подходящий момент, и сказал:
– Не хочу сколько-нибудь обидеть тебя и твое угощение, Супатту, но ты, видно,
никогда
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 376
не пробовал египетского вина, ибо тому, кто однажды его вкусил, никакое иное
питье не мило и
другие вина становятся как пресная вода для его гортани. Поэтому ты должен
простить мне, что
теперь я выпью своего вина, ибо только от него моя голова хмелеет. У меня
всегда с собою
припасен кувшинчик, когда я пирую с чужеземцами.
Я взломал мой кувшин, сломал печать на глазах царевича и в притворном опьянении
стал,
расплескивая, наливать его в свою чашу. Сделав глоток, я воскликнул:
– О, это мемфиское вино! Вино пирамид, которое ценится на вес золота! Крепкое,
сладкое, пьянящее, равного ему нет в целом мире!
Вино точно было крепкое и отменное, к тому же я подмешал в него мирру, так что
теперь
весь шатер благоухал этим ароматом, но сквозь вкус вина и мирры мой язык
различал вкус
смерти. Поэтому я щедро разливал его по подбородку, а хетты думали, что я пьян.
Царевичу
Супатту стало любопытно, и он протянул мне свою чашу со словами:
– Неужто я тебе чужеземец? Ведь завтра я стану твоим господином и царем! Дай
ради
этого и мне попробовать твоего вина. Если ты не дашь, я не поверю, что оно так
прекрасно, как
ты говоришь.
Я, однако, прижал кувшинчик к груди и горячо возразил:
– Здесь не хватит вина на двоих! А у меня больше нет с собой такого чудесного
вина, и я
хочу напиться пьяным нынче вечером, ибо ныне день великого ликования для Египта,
день
заключения вечного союза между Египтом и Хеттами!… И-а! – закричал я поослиному,
еще
крепче прижимая к груди кувшинчик. – Сестра моя, невеста, моя маленькая любовь!
Мое горло
– твой дом, мое чрево – твоя постель, не дай чужеземцам овладеть собой!
Хетты хохотали согнувшись в три погибели и хлопали себя по коленям, но Супатту
привык, чтобы все его желания удовлетворялись, поэтому он придвинул свой кубок
ко мне и
стал просить и настаивать, чтобы я дал ему попробовать вина. Наконец со слезами
я налил ему
полную чашу из моего кувшинчика и опорожнил мой кувшин до дна. Слезы лились у
меня из
глаз безо всякого усилия, ибо великий ужас овладел мной в это мгновение.
Однако, добившись своего, Супатту обвел всех взглядом, словно вдруг нутром
почувствовал опасность, и, по хеттскому обычаю, подал мне чашу со словами:
– Почти мою чашу как друг, ибо я хочу выказать тебе свое великое благоволение!
Он сделал это, не желая выглядеть подозрительным и давать вино пробоватслям. Я
отпил
большой глоток, и после этого он опорожнил всю чашу, причмокнул и,
прислушиваясь к себе,
склонил голову набок. Он сказал:
– Воистину вино твое крепко, Синухе. Оно поднимается в голову подобно дыму и
пылает
огнем в животе, но во рту оставляет горький привкус, и этот привкус Египта я
хочу смыть
вином моих гор.
Поэтому он наполнил чашу своим вином и осушил ее, а я знал, что яд не
подействует
раньше утра – ведь живот его был крепок и ел он обильно.
Я выпил вина сколько мог и, притворяясь сильно охмелевшим, прождал еще половину
водяной меры часов, чтобы не вызывать подозрения у недоверчивых хеттов, прежде
чем велел
довести меня до моего шатра. Когда же прошло достаточно времени, я потребовал,
чтобы меня
проводили, и отправился, крепко прижимая к груди свой кувшинчик, дабы хетты не
вздумали
проверять его. Едва я остался один – после того как хетты с оскорбительными
насмешками
уложили меня на постель и покинули шатер – как я вскочил, засунул пальцы в
горло и исторг
все из своего живота, очистив его от яда и от защитного слоя масла. Но страх,
владевший мной,
был столь велик, что я весь был
|
|
