| |
ыть может, лучше меня, поскольку знает твое тело, твои
прежние
недомогания, да и требуется от него немногое – дать тебе простое лекарство,
укрепляющее
живот.
Царевич улыбнулся мне и сказал:
– Твой совет, пожалуй, хорош. Я ведь намеревался есть и пить с тобой, чтобы ты
рассказывал мне о моей царственной супруге и о египетских обычаях, и я вовсе не
хочу
посреди твоего рассказа выскакивать из шатра по нужде.
Поэтому царевич велел призвать своего лекаря, сварливого и подозрительного
хетта, и мы
с ним посовещались. Уяснив, что я не собираюсь соперничать с ним, он приязненно
отнесся ко
мне и, вняв моему совету, смешал для царевича укрепляющее снадобье, сделав его,
по моему
предложению, чрезвычайно крепким. Этим я преследовал свою цель. Смешав питье,
лекарь
сначала пригубил его сам из чаши, а затем подал царевичу, удостоверя, таким
образом, его
безвредность. По манере, с какой он смешивал снадобье, и по тем составляющим,
которые он
выбрал, я понял, что это искусный врач, но своей болтовней я совсем заморочил
ему голову, и
он, вероятно, счел меня более знающим, чем он сам, и поэтому охотно последовал
моему
совету.
Но я-то знал, что царевич не был болен, хоть и согласился принимать снадобья. Я
лишь
хотел, чтобы он поверил в свою болезнь и чтобы его живот укрепился, дабы то
средство,
которым собирался попользовать его я, не вышло прежде времени из его тела
наружу. Прежде
чем принять участие в трапезе, которую царевич устраивал в мою честь, я
отправился к себе в
шатер и влил в свой живот столько масла, что наполнился им до краев, как это ни
было мне
гадко и как меня ни мутило. Но, вливая в живот масло, я спасал свою жизнь.
Потом я взял
кувшинчик с вином, в которое подмешал мирру, и снова его запечатал. Кувшинчик
был
маленький, как раз на две чаши. С ним я возвратился в шатер царевича, уселся
там на подушки,
ел то, что подавали рабы, пил вино, которое наливали нам чашники, и, несмотря
на мучившую
меня сильнейшую тошноту, рассказывал глупейшие истории о египетских обычаях –
мне
непременно надо было развеселить царевича и его свиту. И царевич Супатту
смеялся, блестя
зубами, и похлопывал меня по спине со словами:
– Ты славный малый, Синухе, хоть и египтянин. Когда я обоснуюсь в Египте, я
сделаю
тебя своим врачом и царским лекарем. Воистину я чуть не лопнул от смеха и
совсем забыл о
своем недомогании, когда ты рассказывал о египетских брачных обычаях,
исполненных
вялости и бессилия, хотя ими тоже можно отлично позабавиться. Впрочем, я думаю,
что
египтяне изобрели все эти способы, чтобы не зачинать детей. Зато я научу Египет
многим
хеттским обычаям – я поставлю своих военачальников управителями областей, что
пойдет
Египту на великую пользу. Но это потом, после того как я исполню свой долг по
отношению к
царевне.
Он хлопнул себя по коленям и, возбужденный вином, со смехом сказал мне:
– Воистину я бы желал, чтобы царевна уже поджидала мне на моем ложе, ибо твои
рассказы совсем распалили меня, Синухе, – в моих руках она точно застонала бы
от
удовольствия! Во имя неба и великой матери-земли! Весь Египет будет стонать от
удовольствия, когда он объединится со страною Хатти, ибо в целом мире не будет
тогда
державы, способной противостоять нам, все четыре стороны света придут под нашу
руку и
власть наша распространится по всем землям и морям. Но сначала Египет будет
укрощен
клинком и огнем, пока каждому египтянину смерть не будет казаться милее жизни.
Вот что
будет – и будет скоро!
Он поднял свой кубок и стал пить
|
|
