| |
Хоремхеб нахмурился и стал похлопывать себя плеткой по ляжке, а Эйе сказал:
– Синухе, ты разумный человек и сам понимаешь, что мы не можем кинуть царство,
как
тюфяк, под ноги вздорной бабе. Поверь, у нас нет иной возможности. Царевич
должен умереть
на пути в Египет, и меня не интересует, каким образом это случится – от болезни
он умрет или
его убьют. Вот почему ты должен встретить Супатту в Синайской пустыне – как
придворный
лекарь царевны Бакетамон, посланный ею, чтобы осмотреть царевича – годится ли
он ей в
мужья. В это он охотно поверит и примет тебя хорошо, будет много расспрашивать
о
Бакетамон – царевичи тоже люди, и думаю, что его обуревает любопытство и он
гадает, какую
ведьму Египет собирается дать ему в супруги. Ох, Синухе, дело твое проще
простого, а
вознаграждение, которое воспоследует, отнюдь не покажется тебе малым, ибо,
совершив это,
ты станешь богатым человеком.
– Выбирай и побыстрее, – сказал Хоремхеб, – выбирай, Синухе, между жизнью и
смертью. Ты сам понимаешь, что, если ты откажешься, мы не сможем оставить тебя
в живых
после всего, что ты узнал. Будь ты хоть тысячу раз моим другом. Эта тайна
фараонов, и у таких
тайн не должно быть свидетелей. Имя, которое дала тебе твоя мать, Синухе,
оказалось дурным
предзнаменованием: ты и так посвящен в слишком многие тайны царей. Так что одно
слово – и
я перережу тебе горло от уха до уха, хоть это и не доставит мне никакой
радости: ты ведь наш
лучший служака и нам просто некому доверить это дело, кроме тебя. Ты ведь уже
связан с нами
общим преступлением, и это нынешнее мы охотно разделим с тобой – если,
по-твоему, можно
назвать преступлением освобождение Египта из-под власти хеттов и сумасшедшей
бабы.
Так я оказался пойманным в сеть, сотканную моими собственными делами, сеть
неподатливую, цепко державшую меня и не оставившую мне ни единой лазейки. Сетью
стали
мои дела, и стали они мне крепкой веревкой, той, которая ныне опутала меня и
которую я сам
ссучил; начало ее было в далеких годах, она завивалась в ночь смерти великого
фараона, и
раньше, когда Птахор приходил в дом моего отца, и еще раньше – на пустынной
реке, по
которой я плыл в тростниковой лодочке в ночь своего рождения. Но лишь когда я
подал
фараону Эхнатону чашу и напоил его смертью, лишь в это мгновение я навсегда
прилепил свою
судьбу к судьбе Хоремхеба и Эйе, хотя в ту пору, в своей скорби и отчаянии, не
узнал этого.
– Ты ведь знаешь, Хоремхеб, что я не страшусь смерти, – сказал я, тщетно
пытаясь
приободриться, ибо, сколь много я ни рассуждал о смерти и сколь часто ни
призывал ее, все же
смерть довольно гадкий и малоприятный гость в ночную пору, когда совсем не
хочется, чтобы
глупый нож проехался по твоему горлу.
Я пишу все это для себя, не пытаясь приукрасить свою особу, поэтому должен со
стыдом
признать, что в ту ночь мысль о смерти пугала меня и более всего потому, что
явилась
нежданно-негаданно и у меня не было времени подготовиться к ее приходу. Если бы
я успел
приготовиться, наверное, я не испугался бы так сильно. Но я подумал о полете
быстрокрылых
ласточек над рекой, о гаванском вине, о жаренном по-фивански гусе, которого
Мути так
прекрасно готовит, – жизнь вдруг показалась мне такой упоительной, такой
несказанно
сладкой! Я подумал и о Египте, подумал, что Эхнатону нужно было умереть, чтобы
спасти
Египет и чтобы Хоремхеб смог отбить хеттов силой оружия. А ведь Эхнатон был
моим другом!
Не то что этот чужеземный и неизвестный мне царевич, который наверняка за войну
наделал
таких дел, что тысячу раз заслужил смерть. Почему же не убить и его ради
спасения Египта, раз
ради этого
|
|
