спасения я напоил смертью Эхнатона! К тому же я уже очень хотел 
спать и поэтому,
зевая, сказал:
– Отложи-ка свой нож, Хоремхеб, потому что вид этого дурацкого ножа приводит 
меня в
волнение. Ладно, пусть будет по твоему слову. Я, так и быть, спасу Египет от 
власти хеттов,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 371
хотя сам не представляю, каким образом мне это удастся, думаю, что это будет 
стоить мне
жизни, потому что хетты наверняка разделаются со мной, если царевич умрет. Но 
жизнью я
дорожу не слишком, к тому же мне не хочется, чтобы хетты уселись на египетский 
престол.
Однако я соглашаюсь не ради вознаграждения и не ради щедрых посулов, а потому, 
что
совершить это мне было суждено звездами еще до моего рождения и уклониться от
предписанного не в моих силах. Так что примите от меня царские венцы, вы двое, 
примите свои
венцы и благословляйте мое имя, ибо я, ничтожный лекарь Синухе, сделал вас 
фараонами!
К концу этой речи меня так и подмывало расхохотаться: ведь это в моих жилах, 
возможно,
текла священная кровь, и тогда именно я был единственным законным наследником 
царской
власти, в то время как Эйе вышел из низших жрецов бога-солнца, а от родителей 
Хоремхеба
пахло коровами и сыром. Я зажал рот ладонью и захихикал, как старуха, 
представляя, что,
обладай я твердостью Хоремхеба или жестокостью и коварством Эйе, я бы иначе 
распорядился
своей жизнью и сейчас сам всходил бы на царский трон, найдя подтверждения 
своего
настоящего происхождения. В такие смутные времена все становится возможным. Но 
власть
страшила меня, и окровавленные царские венцы внушали мне ужас – недаром 
солнечная кровь
в моих жилах смешалась со слабой митаннийской кровью, сумеречной и закатной. 
Так что я
мог только хихикать, зажав рот ладонью, не в силах сдержать свой смех, потому 
что в момент
испытаний мне всегда хочется смеяться, а от страха клонит в сон. Этим я, должно 
быть,
отличаюсь от других людей.
Этот смех весьма раздражил Хоремхеба, который снова нахмурился и принялся
похлопывать себя золотой плеткой. Зато Эйе остался невозмутим: он было стар и 
слишком
многое испытал, чтобы придавать значение чужому смеху или чужим слезам, вообще
чему-либо чужому. В это мгновение я видел их обоих в настоящем свете, без 
пышных одежд и
прикрас, видел их разбойниками, обирающими мертвое тело Египта, детьми, 
жаждущими
поиграть с венцами и царскими знаками власти; оба они стали рабами собственных 
желаний и
страстей и никогда не могли быть счастливы. Я вдруг перестал смеяться, ибо 
глаза мои ясно
увидели будущее, и я сказал Хоремхебу:
– Хоремхеб, друг мой, венцы тяжелы. Ты узнаешь это однажды, когда жаркий день 
будет
клониться к вечеру и к реке на водопой погонят скот, а голоса вокруг тебя 
умолкнут.
Но Хоремхеб ответил:
– Собирайся-ка в дорогу, корабль уже ждет. Ты ведь должен встретить Супатту в
Синайской пустыне, прежде чем он доберется до Таниса.
Вот так, среди ночи я внезапно покинул Фивы. Хоремхеб дал мне самый 
быстроходный
корабль, на который я велел погрузить свой дорожный лекарский ларец и остатки 
жареного
по-фивански гуся, которым Мути потчевала меня в тот день на обед. И вино я тоже 
велел
доставить на корабль, чтобы коротать с ним время в пути, ибо мне было, в 
общем-то, все равно,
что ждет меня впереди.
2
Но на корабле у меня было достаточно времени для размышлений, и, так 
поразмыслив, я
принялся торопить гребцов сколько мог, подбадривая их палками и суля щедрое
вознаграждение, ибо чем больше я думал, тем яснее понимал, какая великая 
опасность
надвигается на Египет из пустыни