то они были одеты в роскошные сирийские или 
хеттские
платья, захваченные у побежденных, пересыпали свою речь сирийскими и хеттскими 
словами и
божбой, и многие, поклонявшиеся в Сирии Ваалам, привезли их с собой в Египет. 
Не мне
укорять их за это: я сам перед отплытием принес Ваалу Амурру великую жертву из 
вина и мяса
в память о моем друге Азиру. Я упоминаю об этом только для того, чтобы пояснить,
 почему
народ сторонился воинов Хоремхеба и побаивался их, как чужеземцев, хоть и 
славил как
победителей Сирии.
Да и они вчуже глядели на окружавший их Египет, которого не видели много лет: 
они не
узнавали страну, откуда уходили на войну, и я тоже не узнавал ее. Где бы ни 
приставал наш
корабль, на какую бы землю мы ни сходили, чтобы провести ночь, всюду наши глаза 
видели
одну лишь скорбь, нищету и разорение. Одежда людей посерела от многих стирок и 
покрылась
пятнами, кожа на лицах высохла и огрубела без умащения, глаза смотрели устало и
недоверчиво, а спины бедняков были в рубцах от палок сборщиков налогов. 
Общественные
здания ветшали, на крышах судейских домов гнездились птицы, а кирпичные стены 
царских
строений крошились и осыпались прямо на мостовые. Дороги не чинились уже многие 
годы
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 366
из-за нехватки рабочих рук, живой силы Египта, усланной на войну в Сирию, 
склоны
оросительных каналов обрушились, а узкие протоки на полях сплошь заросли травой.

Цветущий вид имели одни храмы. Их стены сверкали свежей позолотой и яркими, 
заново
нанесенными картинками и письменами, славящими Амона. Амоновы жрецы отличались
дородностью и блестели бритыми маслянными головами. И пока они уписывали 
жертвенное
мясо, бедняки запивали сухой хлеб и кашу нильской водою; когда-то зажиточные 
господа,
пивавшие в прежние времена вино из дорогих чаш, довольствовались жидким пивом, 
да и то –
раз в лунный круг. На берегах не раздавалось ни смеха женщин, ни веселых криков 
детей.
Женщины у воды молча били белье вальками, держа их в исхудалых руках, а дети
прокрадывались через дорогу, словно испуганные затравленные зверьки, и 
выкапывали из ила
корни водяных растений, чтобы утолить голод. Вот таким сделала Египет война, и 
она
уничтожила все, что было сбережено Атоном. Поэтому люди разучились радоваться 
миру и с
испугом глядели на боевые корабли Хоремхеба, поднимавшиеся вверх по реке.
И только ласточки по-прежнему носились над водою на своих быстрых крыльях, 
ревели в
тростниках у опустевших берегов бегемоты, да полеживали на отмелях крокодилы с
раскрытыми пастями, позволяя маленьким птичкам чистить им зубы. Мы пили 
нильскую воду,
и не было в мире воды, подобной этой – живительной и утоляющей жажду. Мы 
вдыхали запах
ила, слышали шорохи ветра в зарослях папируса и крики уток, а по ослепительно 
синему небу
плыл в золотой ладье Амон, и мы знали, что вернулись домой.
И наступил день, когда вдали над водою поднялись три вершины, три вечных 
хранителя
Фив, а потом мы увидели исполинские крыши храмов, и ослепительно ярко 
заблестели в наших
глазах золотые острия обелисков. Мы увидели западные горы и бескрайний Город 
мертвых,
высокие каменные дамбы и фиванскую пристань, кварталы бедноты с бесчисленными
глинобитными лачугами, без единой травинки вокруг, и богатые городские кварталы,
 а дальше
– дворцы знати в зеленой оправе лужаек и роскоши цветов. Мы пили этот воздух, и 
гребцы
налегали на весла с удвоенным рвением, а Хоремхебова рать завопила и загалдела, 
вовсе забыв
о приличной скорби, к которой их обязывала кончина фараона.
Вот так я возвратился в Фивы, полный решимости никогда больше не покидать этот
город. Мои глаза насмотрелись достаточно на злые дела, и не было для них ничего 
нового под
этими старыми небесами. Поэтому я положил остаться в Фивах и провести остаток 
дней в
бедности в бывшем доме п