тов обласкать и утешить. Ты отлично знаешь, с какими трудами и 
издержками я
доставил сюда из разных мест мастеров заплечных дел специально для Азиру, одна 
установка
всех этих дыб и котлов на видном месте стоила мне гору серебра. Не могу же я в 
последнее
мгновение лишить своих крысят этого удовольствия – все они изрядно претерпели и 
пролили
много крови из-за Азиру!
Хеттский царевич Супатту хлопнул Хоремхеба по спине и со смехом вскричал:
– Ты прав, Хоремхеб! Не лишай нас этого удовольствия. Мы умышленно оставили 
Азиру
для тебя и не сняли с его костей ни куска мяса, только чуть пощипали его 
клещами и
подержали в деревянных тисках.
Однако слова царевича задели самолюбие Хоремхеба, которому не понравилось также 
и
развязное похлопывание. Поэтому он сказал, сдвинув брови:
– Ты пьян, Супатту. Что касается Азиру, то у меня нет другой цели, как только 
показать
всему миру, какая участь ждет того, кто доверяется хеттам! Но раз сегодня мы 
друзья и выпили
за ночь много братских кубков, я прощаю вашего союзника Азиру и в знак нашей 
дружбы
дарую ему легкую смерть!
Услышав это, Супатту пришел в такой гнев, что лицо его исказилось и побледнело 
– ведь
хетты весьма чувствительны ко всему, касающемуся их чести, хоть сами, как всем 
известно,
действуют коварно и беззастенчиво продают своих союзников, если союз с ними 
оказывается
невыгодным, а, напротив, выгодным становится предательство. На деле так 
поступает любой
народ и любой мудрый правитель, но хетты делают это с особой, не сравнимой с 
другими
жестокостью, даже не затрудняя себя изобретением приличных причин и объяснений, 
которые
придавали бы делу благопристойный и по внешности правый вид. Так вот, Супатту 
готов был
вспылить, но его товарищи поспешно утащили его, закрыв ему рот, и держали в 
отдалении,
пока от бессильной ярости его не стошнило, так что все выпитое вино излилось из 
него, и он
утихомирился.
Хоремхеб велел вывести Азиру из шатра и помрачнел, увидев, как тот выходит к 
народу с
высоко поднятой головой и гордым видом – как царь, с царственной накидкой на 
плечах.
Азиру, вкусивший сытной пищи и крепкого вина, кивал головой, громко смеялся и 
задирал
Хоремхебовых военачальников и стражу, шествуя к месту казни. Его волосы были 
завиты
и уложены, лицо блестело от масла, и через головы воинов он крикнул, обращаясь 
к
Хоремхебу:
– Эй, Хоремхеб! Ты, вонючий египтянин! Не бойся меня, я ведь в цепях, можешь не
прятаться за копьями своих вояк! Иди сюда, чтобы я мог обтереть об тебя ноги, – 
более
загаженного места, чем твой лагерь, я в жизни не видел! Иди, я хочу предстать 
перед Ваалом с
чистыми ногами!
Хоремхеб очень развеселился и со смехом крикнул в ответ:
– Подойти не смогу, от твоей сирийской вони меня вывернет наружу! От тебя так и 
несет
дерьмом, и даже ворованный плащ не помогает! Но ты, Азиру, молодец, раз 
смеешься, идя на
казнь. Поэтому дарую тебе легкую смерть – ради чести моего имени!
И он послал своих телохранителей сопроводить Азиру и воспрепятствовать воинам,
изготовившимся снова закидать того грязью. Хоремхебовы головорезы плотно 
окружили Азиру
и даже ударили древком копья по губам одного воина, вздумавшего выкрикивать
оскорбительные слова: они больше не чувствовали ненависти к этому человеку, по 
вине
которого претерпели такие мытарства, но восхищались его мужеством. Затем они 
доставили к
месту казни царицу Кефтью и обоих сыновей Азиру. Кефтью разукрасилась, как это 
принято у
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 364
женщин, и намалевала себе лицо белилами и румянами, а мальчики шли гордой 
поступью, как
положено царевича