| |
ый цветок и подходит мне. Думая обо всем этом,
я чувствую,
как сжимается мое сердце, ведь я знаю, что не увижу больше земли Амурру, ни
весною, ни
осенью, ни в летнюю жару, ни в ветреную зиму. Вот отчего сердце в моей груди
сжимается
сладкой болью при мысли об Амурру.
Так мы разговаривали этой долгой ночью в шатре Азиру и вспоминали наши встречи
в
пору, когда я жил в Смирне и мы оба были молоды и сильны. Азиру рассказывал мне
о своем
детстве и всяких происшествиях тех лет, но я не стану говорить о них: это вышло
бы слишком
долго, да к тому же детство одного похоже на детство другого и детские
воспоминания имеют
ценность только для самого человека. На рассвете мои рабы принесли нам еду, и
стражники
пропустили их беспрепятственно, ибо получили свою долю. Нам принесли горячую
жирную
баранину и рис, тушеный в бараньем жиру, и наполнили наши чаши крепким
сидонским вином,
в которое добавляют мирру. И я велел своим рабам омыть Азиру от грязи, которой
его
забросали, расчесать и уложить его волосы и оплести его бедную бороду золотой
сеткой. Я
укрыл его лохмотья и его цепи царским плащом, ибо я не смог снять их – хетты
заковали его в
медные цепи! – и не смог поэтому переодеть его в свежее платье. Так же
прислуживали мои
рабы в другом шатре Кефтье и двум ее сыновьям, но до прибытия на место казни
Хоремхеб не
позволил Азиру видеть жену и детей.
И так наступил назначенный час, Хоремхеб, смеясь, вышел из своего шатра в
окружении
пьяных хеттских царьков, которых он обнимал за плечи. Тогда я подошел к нему и
сказал:
– Воистину, Хоремхеб, я оказал тебе немало услуг и, может быть, даже спас твою
жизнь,
когда под Тиром вырвал отравленную стрелу из твоего бедра и вылечил тебя. Окажи
теперь и
мне услугу – дай Азиру умереть без позора, ведь он все-таки царь Сирии и
сражался доблестно.
Это сделает честь и твоему имени, если ты позволишь ему принять не позорную
смерть. А твои
хеттские друзья и так уже вдоволь натешились, пытая его и ломая ему кости,
чтобы узнать, где
он спрятал клад.
Хоремхеб мрачно насупился, слушая меня, потому что он заранее придумал
множество
хитроумных способов, чтобы продлить агонию Азиру, и все было уже готово для
этого, войско
на рассвете собралось к месту казни, и люди спорили из-за лучших мест,
предвкушая
увлекательное зрелище. Хоремхеб устраивал все это не потому, что ему самому
хотелось
растянуть казнь и насладиться муками Азиру, нет, он делал это на потеху своим
воинам и для
устрашения Сирии, чтобы после столь страшной смерти никому больше не вздумалось
даже
мечтать о мщении. Это я должен сказать в его оправдание, ибо по природе
Хоремхеб не был
жесток, как о нем говорят, но он был воин, и смерть для него была только
орудием. Он, однако,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 363
благосклонно относился ко всяким легендарным преувеличениям его жестокости, ибо
считал
их полезными для возбуждения страха у врагов и трепета в народе. Он полагал,
что народ с
большим почтением относится к грозным правителям, чем к мягким, чью мягкость
считает
слабостью.
Вот почему Хоремхеб стал мрачен от моих слов; сняв руку с плеча царевича
Супатту, он
стоял против меня, покачиваясь и хлопая себя золотой плеткой по ляжке. Потом
сказал:
– Ты, Синухе, как извечная заноза у меня в боку, и ты начинаешь меня утомлять.
Твоя
манера прямо противоположна манере разумных людей, ибо ты поносишь и коришь
злыми
словами тех, кто преуспел, обогатился или прославился, того же, кто пал и
потерпел поражение,
ты первый г
|
|
