изнь твоей жене и сыновьям и предлагал ему 
богатые дары
взамен, но он не согласился. Он не согласился, потому что хочет извести твое 
семя и имя и
самую память о тебе в Сирии. Он не позволит даже предать твое тело могиле и 
хочет, чтобы его
разорвали хищные звери. Он не желает, чтобы когда-нибудь потом люди собирались 
у твоей
могилы ради дурного дела и клялись твоим именем, Азиру!
Выслушав меня, Азиру пришел в великий страх и сказал:
– Ради моего Ваала, Синухе! Принеси жертву из вина и мяса перед великим Ваалом
Амурру после моей смерти! Иначе мне вечно придется страдать во тьме преисподней 
от голода
и жажды. Принеси такую же жертву ради Кефтьи, которую ты когда-то любил, но 
ради нашей
дружбы передал мне. Окажи такую же услугу моим мальчикам, чтобы я мог умереть 
со
спокойной душой и не скорбеть из-за их участи. Я не хочу хулить Хоремхеба за 
его решение,
ибо и сам я, наверное, поступил бы так же по отношению к нему и его близким, 
окажись они у
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 361
меня в руках. Говоря по правде, Синухе, я плачу, но и радуюсь, что моя семья 
сможет умереть
со мною вместе и наша кровь сольется воедино, а то там, в преисподней, я бы 
извелся, думая,
что кто-то другой обнимает Кефтью на этом свете и прикасается к ее цветущему 
телу. Ведь у
нее столько воздыхателей, столько стихотворцев воспевали ее роскошную красоту! 
К лучшему
и то, что мои сыновья умрут: они родились царями и носили короны еще в колыбели.
 Я бы не
перенес, если бы они стали рабами в Египте и страдали в рабстве!
Он опять принялся за пиво и даже чуть опьянел из-за своего плачевного состояния.

Своими искалеченными пальцами он обирал с себя грязь и помет, которыми его 
осыпали, и
говорил:
– Синухе, друг мой, напрасно ты коришь меня, говоря, что из-за меня Сирия стала 
как
гниющая могила. Единственная моя вина в том, что я проиграл свое сражение и 
доверился
хеттам. Воистину если бы я победил, я бы переложил вину за все зло, что 
случилось, на Египет,
и мое имя славил бы каждый. Но раз я потерпел поражение, на меня валят все 
подряд и вся
Сирия проклинает мое имя.
Он захмлелел от крепкого пива и, подняв свои окованные руки, схватил себя за 
седые
волосы. Со стоном он вскричал:
– О Сирия, Сирия! Моя боль и надежда, моя любовь! Ради твоего величия старался 
я, ради
твоей свободы я восстал, но в день моей гибели ты оплевываешь меня и 
проклинаешь мое имя!
О прекрасный Библ, о цветущая Смирна, о лукавый Сидон и крепкая Яффа! О вы, 
города,
сиящие подобно жемчужинам в моей короне, зачем вы отпали от меня? И все же моя 
любовь к
вам слишком велика, чтобы я мог ненавидеть вас за ваше отступничество, ибо я 
люблю Сирию
именно такой – лживой, жестокой, капризной, всегда готовой изменить. Род 
приходит и уходит,
народы являются и исчезают, царства сменяют друг друга, слава и величие 
рассеиваются
подобно дыму, но вы – живите, вы, прекрасные города, пребудьте вовеки, чтобы 
моему праху,
развеянному ветром пустыни, прилететь и коснуться ваших камней!
Я слушал его, и на душе у меня становилось все печальнее, ибо я видел, что он 
все еще во
власти грез. Однако я не хотел пробуждать его от этих грез, которые утешали его 
в канун
смерти. Поэтому я по-прежнему держал его руки в своих, и он пожимал их 
изувеченными
пальцами и со стоном говорил:
– Синухе, я не жалею ни о смерти своей, ни о поражении, ибо без великой отваги 
и
дерзости не бывает великих побед, а победа и величие Сирии были, казалось, 
совсем близко. Во
все дни моей жизни я был неукротим в любви и ненависти, и я не могу представить 
для себя
другую жизнь и не хочу никакой д