| |
ем более что мне было приятно узнать, как здорово вы
расправлялись на
наших темных улочках с этими крысиными детьми, с Хоремхебовыми вояками, как вы
проламывали им головы и протыкали их насквозь, чтобы научить их прилично вести
себя в
нашем городе. Поэтому я освобождаю вас от наказания и заплачу фараону за эти
треклятые
подхвостники из собственного кошелька – если вы и впредь будете лупцевать и
колотить
каждую Хоремхебову крысу, какая только попадется вам на глаза. Можете дубасить
их
бельевыми вальками и шпынять острыми наконечниками, и уводить их девок, и
кидать овечий
помет в их пиво. Делайте, что хотите! А я буду радоваться, благо сон не бежит
теперь от меня.
В самом деле, Роду вполне излечился и по ночам крепко спал, в то время как его
воины
очень досаждали Хоремхебу, который не считал возможным окорачивать героев Газы
в их
безобразиях, хотя они и делали жизнь его людей невыносимой. Как только Хоремхеб
с войском
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 357
покинули крепость, Роду велел запереть за ними ворота и поклялся, что больше
никогда не
впустит в Газу никакие войска. Он пил вино с Каптахом и следил за его игрой в
кости со
стражником темницы, – ко времени ухода Хоремхеба Каптах успел отыграть у
старика полтора
миллиона дебенов – ведь я вылечил его глаза, чтобы ему различать пятнышки
разметки на
игральных костях.
Так вот, они пили вино и играли с утра до вечера – ругаясь, швыряя косточки
друг другу в
лицо, плюя в кулаки и с сердцем опрокидывая чашечку, так что кости разлетались
по полу.
Старик был настоящим скрягой и хотел играть только по маленькой, он рыдал и
причитал над
каждым проигрышем, словно золото, которое он проигрывал, было всамделишным, а
не одной
фантазией. Когда Хоремхеб осадил Яффу, Каптах приободрился и повысил ставки, а
когда
гонец прибыл с известием о том, что в стенах города пробиты бреши, Каптах в
несколько игр
выжал старика столь основательно, что теперь уже тот стал должен ему сто тысяч
дебенов
золота. Однако Каптах проявил великодушие и долг простил в благодарность за то,
что старик
сохранил ему жизнь и спас от голодной смерти в темных подземельях. Каптах даже
пожаловал
ему новое платье и пару горстей серебра, так что тот расчувствовался до слез,
превозносил его
щедрость и называл своим благодетелем.
Не знаю, плутовал ли Каптах и помечал ли он как-то кости. Могу лишь сказать,
что играл
он очень умело и ему невероятно везло. Слух об этой игре, длившейся несколько
недель, где
ставкой были миллионы дебенов золота, распространился по всей Сирии, и старик,
вскоре
вновь ослепший, провел свою старость в лачужке у городской стены, рассказывая
стекавшимся
к нему из разных мест паломникам об этой игре, припоминая даже спустя годы
каждое
выкинутое число, благо у слепцов всегда отменная память. С самой большой
гордостью он
повествовал о последнем коне, когда, кинув кости, он разом потерял сто
пятьдесят тысяч!
Таких высоких ставок поистине не бывало никогда, и он предполагал, что и после
него столь
по-крупному играть не будут. Так что старик жил вполне счастливо в своей лачуге
у ворот Газы
на приношения паломников, желавших послушать его рассказы, не испытывал нужды
ни в чем
и жил лучше, чем если бы Каптах выплачивал ему пожизненную пенсию. Вот сколь
велика
власть воображения над человеческим сердцем!
Едва Яффа пала, Каптах с великой поспешностью отправился туда, я вместе с ним,
и
впервые я наблюдал богатый город в руках завоевателей. И хотя в те мгновения,
когда воины
Хоремхеба врывались в крепость с
|
|
