еб победит. Но теперь я не сомневаюсь в его 
победе, и я буду
прилежно молить о ней нашего скарабея, умащать его и приносить ему каждый день 
жертвы из
свежего коровьего навоза. Хетты мне надоели, это скряги; когда они торгуют, то 
записывают
каждую мелочь, и красть у них трудно. Но – возвращаясь к неблагодарности 
фиванских рабов –
ты сам видел, Синухе, что я их всячески поддерживал, пока власть в Фивах была у 
них в руках
и я мог извлекать из этого какую-то пользу. Ничего нет дурного в том, что я 
передавал жрецам
сведения об их действиях, называл имена их главарей и их приметы: если бы рабы 
победили,
им от этого не было бы ни малейшего вреда, но они проиграли, а я таким образом 
сохранил
жизнь и благоволение Амона, которое пошло бы мне на великую пользу, останься я 
в Фивах.
Разумеется, я знаю, что такое поведение считается малопочтенными неблагородным 
и что ты,
господин мой Синухе, его не одобришь, но ты ведь всегда был человеком 
глуповатым и
простодушным, такова твоя природа, а я – я всего лишь бывший раб и родился в 
глинобитной
лачуге, мне никто не помогал подняться, если я оступался. Поэтому я сам должен 
был печься о
себе и своей выгоде, и я никогда не понимал, какая польза человеку от 
благородства, если в
результате он будет валяться на земле с перерезанным горлом! Нет, Синухе, 
мудрый всегда на
стороне победителя, и не стоит считать это чем-то постыдным, лучше отдать 
должное
мудрости, которая облегчает человеку жизнь и приносит немалую выгоду!
Вот что говорил мне Каптах, но его мудрость приправляла горечью каждый глоток
выпитого мною вина, и, думая о его словах, я невольно вспоминал все, что 
делается под
солнцем, и с сокрушенным сердцем должен был признать, что его мудрость и есть 
самое
существо земной житейской мудрости, а все, что сверх нее, – один лишь сон и 
воображение. Я
сидел, окруженный крепостными стенами Газы, на которых сушилась человеческая 
кожа,
вдыхал исходивший от нее запах гнили и разложения и думал о тщете всего сущего. 
Суетно
геройство, суетна хитрость, суетно благородство, добрые дела не лучше злых и 
нечестивых, и
не было в моих глазах разницы между теми и этими, ибо суетны дела человека во 
все дни его
жизни. А Каптах тем временем прислушивался к гомону подвыпивших вояк внизу на
закопченых улицах города, к женскому визгу в шатрах торговцев и, скрестив на 
груди руки, с
довольным видом продолжал:
– Разве моя мудрость, Синухе, не есть настоящая мудрость? Ты сам ее живое
подтверждение, когда сидишь передо мною – бедняк, разорившийся из-за 
собственного
неразумия и слабости! А ведь ты был богатым человеком и даже богатейшим в 
Египте, пока по
своей слабости и глупости не приказал истратить все свое состояние на Атонов 
хлеб для
голодных. Воистину у тебя было все, что может пожелать человек в сердце своем, 
– была жена,
хоть ты и не разбивал с нею кувшин на глазах у всех, был сын, и вот ты в своем 
безумии
пожертвовал ими и отдал их на смерть. Воистину, Синухе, – вот ты сидишь передо 
мною,
обедневший и сокрушенный сердцем, и лицо твое морщится, словно от всегдашнего 
кислого
плода, который ты кусаешь; и вот я – мне хорошо, я поправляюсь, моя кожа 
благоухает
дорогим умащением, вино разогрело мое тело, и каждая капля пива, которую 
выпивает воин
там внизу, прибавляет медь в моем кошеле, и визг каждой девицы в шатре торговца 
утехами
звучит как звон падающих в мошну медяков. Так перестань упорствовать в своей 
глупости,
Синухе, живи как человек среди людей, принимай жизнь такой, какая она есть, и 
не пытайся
переустроить ее на свой лад – никто не может изменить установленный порядок 
вещей, и
человека нельзя переделать.
Я не стал отвечать ему и оставил