отдал им также и сирийских женщин, взятых в лагере хеттов, 
но
горемычные защитники Газы не могли от своего истощения тешиться с женщинами и
развлекались с ними на манер хеттов – услаждая слух дикими воплями исколотых 
копьями и
изрезанных ножами женщин. Они вообще приобрели много новых привычек за время 
хеттской
осады, например свежевали живых пленников и вывешивали их кожу на стенах. А о 
женщинах
они говорили, что колют их, потому что те – сирийки. Они говорили:
– Не показывайте нам сирийцев, если мы увидим хоть одного, то сразу перережем 
ему
горло или задушим голыми руками!
Роду-Бычьему загривку Хоремхеб вручил ожерелье из драгоценных зеленых камней,
оправленных золотом и эмалью, и золотую плетку, а затем велел своим воинам 
прокричать в
его честь приветствие, что они и проделали с великой охотой и почтением к Роду, 
сумевшему
оборонить Газу. Когда их крики затихли, Роду с подозрением ощупал ожерелье на 
своей шее и
спросил:
– Что это ты меня украшаешь золотой збруей, Хоремхеб, словно я лошадь! И 
скажи-ка:
эта плетка из полновесного золота или из нечистого сирийского? – Помолчав, он 
добавил: – И
убери-ка лучше своих людей из города, их слишком много, они доставляют мне 
беспокойство и
своим шумом мешают мне спать по ночам, хотя прежде я на сон не жаловался и 
крепко спал у
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 349
себя в башне, с каким бы грохотом ни били в стены и как ни бушевали вокруг 
пожары.
Воистину выведи их из города, ибо в Газе я фараон, и я могу приказать своим 
воинам
расправиться с твоими людьми, если они не перестанут шуметь и мешать мне спать.
Роду-Бычий загривок и в самом деле не мог спать с тех пор, как сняли осаду, – 
ему не
помогали снотворные снадобья, и вино тоже не даровало сон, напротив, после 
выпитого он спал
еще хуже. Он лежал на постели, припоминая хранящиеся на складах, припасы, 
которые он знал
наизусть, и силился восстановить в памяти все обстоятельства того, как были 
потрачены те или
иные из них, при этом он старался припомнить все до мельчайшего пустяка, каждое 
копье –
куда то было послано – и, конечно, от этих мыслей никак не мог заснуть. Тогда 
он отправился к
Хоремхебу и с самым смиренным видом сказал ему:
– Ты мой господин, и ты выше меня. Поэтому вели меня наказать, ибо я, обязанный
отчитаться перед фараоном за все, что он доверил мне, не могу этого сделать: 
мои документы
сгорели, когда хеттский горящий горшок попал в мою комнату, а память моя 
отказывается мне
служить, ибо она ослабела от бессонницы. Я вспомнил, как мне кажется, все, 
кроме одного: на
складе должны быть четыре сотни ослиных подхвостников, а я не могу их найти 
нигде, и писцы
склада тоже не могут, хоть я секу их ежедневно, так что они уже не в состоянии 
ни сидеть ни
ходить и только ползают на четвереньках. Я не знаю, Хоремхеб, куда делись эти 
четыреста
ослиных подхвостников, потому что мы уже много лет назад съели всех ослов в 
крепости, и эти
подхвостники нам не понадобились. Во имя Сета и его присных, высеки меня 
беспощадно,
Хоремхеб, накажи за эти подхвостники, потому что гнев фараона вселяет в меня 
ужас и я не
осмелюсь предстать перед ним, как обязывает меня мое достоинство, если не найду 
ослиные
подхвостники!
Хоремхеб попытался успокоить его и сказал, что охотно подарит ему четыре сотни
ослиных подхвостников, чтобы их наличие на складе соответствовало цифре в 
отчете. Однако
от такого предложения Роду разволновался еще больше и воскликнул:
– Ты, видно, хочешь совсем погубить меня пред лицом фараона!
Ведь если я и возьму у тебя подхвостники, это будут уже не те подхвостники, 
которые
милостиво вверил фараон начальнику гарнизона Газы! Ты вознамерился очернить 
меня и
уличить перед фараоном в обмане,