лу хеттов. Но я думаю, что у него не было 
другого выхода,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 335
ибо, когда он ушел от взбешенных хеттов обратно в пустыню, его люди и лошади 
были так
изнурены, что вряд ли сумели бы добраться живыми до нижних земель. Бросать 
своих
головорезов одних Хоремхеб не захотел, а решив остаться с ними, он должен был 
призвать к
себе все войско – дело доселе невиданное, ибо великие фараоны, затевавшие войны 
в землях
Нахарина, всегда грузили свои войска на корабли и осенью переправляли их в 
сирийские
города, чтобы уже оттуда начинать пеший поход. Правда, в те поры Сирия 
оставалась под
рукой Египта, а у Хоремхеба была одна Газа, да и на море его положение не было
господствующим.
Все, что я рассказал о первом нападении Хоремхеба на хеттов, я знаю с его слов 
и со слов
его воинов, а также из историй, которые передавались друг другу людьми, – сам я 
не был с ним,
а если бы был, то едва ли остался бы жив и сумел написать об этом. Только самые 
крепкие и
выносливые выдерживали там. Вот почему он оставил меня в нижних землях в хвосте 
своего
пешего войска, заметив, что при нападении нет возможности врачевать и 
перевязывать раны и
тот, кто свалился с колесницы или получил ранение, так и остается лежать на 
месте и выбирает
сам – перерезать себе горло ножом или отдаться на милость хеттам. У раненых, 
таким образом,
сказал Хоремхеб, есть над чем поразмыслить, пока они лежат в луже своей крови, 
и они вряд ли
там скучают или слишком страдают от болей или грустят по мазям и повязкам. Как 
говорят,
чаще всего упавшие с колесниц выбирают нож, но некоторые предаются в руки 
хеттов, которые
тотчас их свежуют, чтобы на досуге смастерить из их кожи сумы и узорные кошели, 
ибо они
великие искусники по части такого рукоделия.
Однако сколько во всем этом правды, сказать не могу, поскольку сам Хоремхеб 
любил
присочинить, а колесничий из его отряда – тем паче. Я имею в виду тех немногих, 
которые
дожили до конца войны, – но в их рассказах доверять можно не всему. Что 
касается народной
молвы, то тут истории были еще бессмысленнее; например, в одной из них, о 
которой мне и
рассказывать не хотелось, говорилось, что Хоремхеб в образе сокола летел 
впереди боевых
колесниц и сеял панику среди хеттских лошадей; о столпе облачном и столпе 
огненном я уже
упоминал – но только для того, чтобы показать, откуда такой рассказ появился. 
На деле же,
благодаря своему стремительному натиску, Хоремхеб овладел запасами воды в 
пустыне,
которые устраивались хеттами в течение долгого времени с превеликими 
трудностями и
издержками, помог осажденной Газе и вдохнул мужество в ее защитников, когда под 
ее
стенами велел своим людям выкрикивать хором во всю мощь их глоток: «Держитесь! 
Удержите
Газу ради Египта!»
В остальном добыча была невелика, и Хоремхебова рать нисколько не разжилась, 
ибо
горшки, они и есть горшки, когда их опустошишь. Зато вода, налитая в них, в 
пустыне бывает
дороже золота. Были, однако, воины нарушившие запрет Хоремхеба и спрыгнувшие в 
пылу
битвы с колесниц, чтобы оградить лагерь хеттов под Газой, и вот они погибли 
ужасной
смертью: их головы, нацепленные на колья, смотрели, оскалясь, на самую высокую 
башню
Газы, а из их кожи, набив ее тростником, сделали тюфяки и подушки для шатров 
хеттских
военачальников.
Впрочем, быть может, я, как лекарь и обыкновенный невоенный человек, не могу 
вполне
оценить значение этой вылазки Хоремхеба. Может быть, она поистине спасла Египет,
 как
уверял сам Хоремхеб, и воины его