хеб! Фараон Эхнатон умер, я больше не царский лекарь и волен 
распоряжаться
собой, благо здесь меня ничто не удерживает. Я намерен последовать за тобой и 
отправиться на
войну, потому что мне все на свете безразлично и ничто меня больше не радует. 
Но мне
любопытно увидеть, какую благодать принесет эта война, о которой ты твердишь 
всю жизнь.
Воистину, хочу это увидеть и хочу узнать, будет ли твое владычество лучше 
власти фараона
Эхнатона, или духи преисподней правят миром.
Хоремхеб возликовал и с поспешностью ответил:
– Пусть это станет добрым предзнаменованием, ибо воистину я и помыслить не мог,
чтобы ты, Синухе, стал первым добровольцем на этой войне. Нет, такого я от тебя 
не ожидал,
зная, что удобства и мягкую постель ты любишь больше тягот похода. Я 
предполагал оставить
тебя блюсти мои интересы в фиванском дворце, усердно обрабатывая твоих здешних 
подруг.
Но так, пожалуй, даже лучше, поскольку тебя, простака, проведет кто угодно и 
скормит тебе
любую небылицу; а если ты отправишься со мной, то у меня, по крайней мере, 
будет под рукой
стоящий врач, а это мне, думаю, будет кстати. Правы были мои люди, Синухе, 
прозвавшие тебя
Сыном дикого мула, когда мы воевали с хабири, – у тебя поистине сердце этой 
твари, раз __________ты не
боишься хеттов!
Пока мы разговаривали, гребцы отвели судно от причала, погрузили весла в воду, 
и
корабль заскользил вниз по реке с развевающимися по ветру вымпелами. Фиванская 
пристань
была бела от народа, и ликующий рев толпы достигая наших ушей. Хоремхеб глубоко
выдохнул и, улыбнувшись, сказал:
– Как видишь, моя речь имеет шумный успех у народа. Но пойдем ко мне в каюту, я 
хочу
смыть кровь божества со своих рук.
Я последовал за ним. Он выставил за дверь писцов, тщательно омыл руки, понюхал 
их и
хладнокровно заметил:
– Клянусь Сетом и всеми злыми духами, я не подозревал, что жрецы Сехмет все еще
совершают человеческие жертвоприношения! Но эти старики были просто вне себя от
возбуждения – ведь храмовые ворота лет сорок уже не открывались. А я-то 
недоумевал, зачем
им понадобились хеттские и сирийские пленные, но я решил не вмешиваться.
Я ужаснулся его словам, так что ноги у меня подкосились, а Хоремхеб беспечно
продолжал:
– Если б я знал заранее, вряд ли я позволил бы им это. Можешь поверить, Синухе, 
что я
был просто обескуражен, когда оказался перед жертвенником с теплым, 
кровоточащим
человеческим сердцем в руке! Конечно, мне хотелось скорее вымыть руки, но если 
благодаря
этому Сехмет соблаговолит подсобить нашему оружию, то, значит, дело того стоит, 
ибо
воистину нам понадобится всякая помощь, какая возможна и какая невозможна, хотя,
 пожалуй,
несколько лишних копий были б полезнее и вернее, чем милости Сехмет. Но отдадим 
жрецам
то, что им принадлежит, и они оставят нас в покое.
И он снова начал похваляться своим обращением к народу, желая, чтобы я тоже 
воздал
должное его красноречию, но я заметил, что речь, произнесенная им перед воинами 
в
Иерусалиме, понравилась мне куда больше. Хоремхеб оскорбленно возразил:
– Одно дело говорить с войском, а другое – с народом! Ты еще услышишь, как я
разговариваю с воинами – без околичностей, прямо, как я умею. Но то, что я 
говорил перед
храмом Сехмет, предназначалось еще и потомству, ибо я отлично сознаю, что мои 
слова будут
высечены на камне и останутся в веках. Поэтому я выбирал совсем не те слова, 
которые
произношу перед сражением, в мою речь были вплетены слова прекрасные и 
возвышенные,
которые как хмель ударяют людям в голову, ослепляют их и черное делают белым. 
Недаром же
я изучал в древних письменах речи фараонов и военачальников перед народом. И 
моя речь
была подобием их речей. Первым делом я представил войну с хеттами как 
оборонительную и
Мика Валтари: