| |
Синухе-египтянин» 330
призвал народ восстать против захватчиков, которые совершают опустошительные
набеги на
порубежные египетские земли. В общих чертах это правда. При этом я не стал
скрывать, что
намерен одновременно отвоевать для Египта Сирию. Далее, во-вторых, я отметил,
что с теми,
кто пойдет со мной добровольно, все будет хорошо, а тем, кого потащат силком,
будет плохо.
В-третьих, я объяснил, что эта война – священная и сослался на всех египетских
богов, хоть сам
я отказываюсь понимать, чем одна страна святее другой или почему боги Египта
вдруг
окажутся могущественнее хеттских богов! Но и в древних письменах я читал, и в
историях о
прошлых войнах слышал, что стоит начаться войне, как тотчас обращаются к богам,
и
верховные военачальники в своих речах всегда призывают их. Народ любит такое,
знаешь ли. А
ведь ты не станешь отрицать, что моя речь произвела на них сильное действие. К
тому же – не
уверен, правда, принесло ли это пользу, – я расставил своих людей среди толпы,
чтобы они
сразу начали кричать в мою честь. Заметь также, Синухе, что, суля им победу, я
не стал
особенно расписывать трудности, которые ожидают нас, потому что лишений и тягот
народу
все равно не избежать, так что нечего его стращать заранее. А для победы в этой
войне
придется здорово попотеть, и, отправляясь на нее сейчас с неопытными воинами,
без копий и
колесниц, я чувствую себя мальчишкой, тыкающим льва в морду соломинкой. Но раз
мне
суждено совершать великие дела, я не сомневаюсь в конечной победе; боюсь только,
что
сначала многим придется умереть.
– Хоремхеб, – спросил я, – есть для тебя что-нибудь священное?
Он на мгновение задумался и ответил:
– Большому военачальнику и правителю должно видеть сквозь слова и фантазии и
уметь
самому использовать их как оружие. Признаюсь, Синухе, что это довольно тяжело и
лишает
жизнь радости, но, пожалуй, чувство, что ты своевольно управляешь людьми и
заставляешь их
совершать великие дела, сильнее радости. Когда я был моложе, я верил в свое
копье и в своего
сокола. Теперь я верю больше в свою волю и знаю, что моя воля – это моя судьба.
Но моя воля
истачивает меня, как точило истачивает камень. И у меня нет ни единого
мгновения отдыха –
ни днем ни ночью, ни во сне ни наяву и нет другого способа вкусить отдых, как
только
напиться допьяна. Когда я был моложе я верил в дружбу и в то, что люблю одну
женщину, чье
презрительное сопротивление доводило меня до безумия, но теперь я знаю, что ни
один человек
не может быть моей целью – только средством, и та женщина для меня теперь тоже
лишь
средство. Я сам – средоточие всего, из меня все исходит и ко мне все
возвращается. Я – Египет,
и я – народ. Поэтому, возвеличивая и укрепляя Египет, я возвеличиваю и укрепляю
себя. Это
правильно и разумно, как ты сам понимаешь, Синухе.
На кого-то другого его слова, вероятно, произвели бы впечатление, на того, кто
не был с
ним знаком. Но не на меня, знавшего его хвастливым юнцом и видевшего в
Хетнечуте его
родителей, пропахших сыром и коровами, хоть Хоремхеб и возвысил их. Поэтому я
не мог
слишком серьезно относиться к нему, как бы он ни украшал себя словами и ни
старался стать в
моих глазах подобным божеству. Но я скрыл от него свои мысли и начал
рассказывать ему о
царевне Бакетамон, которая была страшно оскорблена, не заняв в торжественном
выезде
Тутанхамона подобающего ее сану места – так она считала. Хоремхеб жадно слушал
меня и
предложил мне выпить вина, чтобы я продолжил свой рассказ. И так мы пили вино
всю дорогу,
пока спускались по реке к Мемфис
|
|
