кусок застревал у меня в горле. Мути смотрела, 
как я ем,
кивала головой и, все еще шмыгая носом, приговаривала:
– Кушай, Синухе, кушай, отчаянный ты человек! Зерно мое, конечно, прелое и 
кушанье
скверное и несъедобное, я сама не понимаю, почему меня это заботит ныне, когда 
и огонь-то я
развожу с трудом, и хлеб мой пополам с золой. Но ты кушай, Синухе, потому что 
еда лечит все
печали, укрепляет тело и веселит сердце, и ничего нет лучше для человека, много 
плакавшего и
чувствующего себя сиротой, как хорошо покушать. Я понимаю, что ты опять 
собираешься
отправиться в дальний путь и будешь совать свою глупую голову во все сети и 
ловушки, какие
только ни есть, но с этим я ничего поделать не могу и помешать тебе не в моих 
силах. Так что
кушай лучше, Синухе, чтобы окрепнуть, – и обязательно возвращайся, я 
благословлю день,
когда ты вернешься, мой господин, и верно буду ждать тебя. Обо мне не тревожься,
 раз у тебя
нет серебра, как я догадываюсь, – ведь ты его все извел, раздавая хлеб беднякам 
и рабам,
которые тебя за это, конечно, не благодарили, а только издевались над твоей 
глупостью. Так
вот, обо мне тревожиться не надо – я хоть и стара и колченога теперь, но еще 
крепка и уж,
конечно, прокормлю себя стиркой и стряпней, пока в Фивах есть что стряпать. 
Только ты
возвращайся, господин мой!
Вот так я просидел до темноты среди развалин бывшего дома плавильщика меди, и
разведенный Мути огонь одиноко светился среди непроглядной черноты ночи. Но 
именно это
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 327
место было моим единственным домом в целом мире. Поэтому я погладил шероховатый 
ствол
смоковницы, думая, что, скорее всего, никогда больше сюда не вернусь, и 
погладил стертый
каменный порог дома, думая, что наверняка уже не вернусь, и дотронулся до 
узловатых
материнских рук Мути, думая, что несомненно будет лучше, если я никогда не 
вернусь, потому
что всегда я приносил с собой лишь скорби и горести для тех, кто меня любил. И 
поэтому
лучше мне было жить и умереть одному, как один я спускался во тьме по реке в 
просмоленной
лодочке в ночь своего рождения.
Когда зажглись звезды и стража начала ударять древками копий о щиты для 
устрашения
жителей развалин в гаванских переулках, я простился с Мути и покинул бывший дом
плавильщика меди в фиванском квартале бедноты, чтобы еще раз посетить Золотой 
дворец
фараона. И пока я шел к берегу, ночное небо над Фивами вспыхнуло багровым 
светом:
зажглись огни на главных улицах, озаряя тьму, и звуки музыки достигли моих ушей,
 потому
что эта ночь была ночью восшествия на престол фараона Тутанхамона, ночью 
празднеств в
Фивах.
7
Но этой же ночью усердно трудились жрецы в храме Сехмет, очищая каменные плиты
пола от проросшей между ними травы, водружая на место львиноголовое изображение,
 облачая
его в пурпурные пелены и увешивая знаками войны и истребительного опустошения. 
Ибо,
водрузив на голову Тутанхамона оба царских венца, красный и белый, лилии и 
папируса, Эйе
сказал Хоремхебу:
– Теперь настал твой час, Сын сокола! Можешь трубить в трубы и объявлять о 
начале
войны. Пусть кровь очистительной волной омоет землю Кемет, чтобы восстановилось 
былое и
народ забыл самую память о ложном фараоне!
Поэтому на следующий день, когда в Золотом дворце фараон Тутанхамон вместе со 
своей
царственной супругой играл в погребальные церемонии, а опьяненные властью жрецы 
Амона
курили священные благовония и без устали проклинали имя фараона Эхнатона на 
вечные
времена, Хоремхеб отдал приказ затрубить в трубы на всех перекрестках, медные 
врата храма
Сехмет распахнулись