ть себе бока, – таковы мужчины, и я ничуть этому не удивлюсь, я 
уже ко
всему привыкла, и никакая твоя новая затея не застанет меня врасплох.
Вот так она долго, с сердцем, выговаривала мне, не выбирая слов, пока ее 
бранчливая
воркотня не напомнила мне дом и мою мать Кипу, и Мерит, так что сердце мое 
переполнилось
печалью и слезы хлынули из глаз. Увидев это, она всполошилась и принялась 
утешать меня:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 326
– Ах ты, Синухе, отчаянный ты человек, ты же знаешь, что я не со зла говорю все 
это, а
для твоего вразумления. И на самом деле у меня припрятана горсть-другая зерна, 
я сейчас
быстро его смолю и сварю тебе вкусную кашу, а потом устрою тебе постель из 
сухого
тростника здесь, среди этих развалин. Со временем ты начнешь заниматься своим 
делом, и мы
выживем. А пока не беспокойся об этом: я хожу стирать в богатые дома, где много 
вещей,
испачканных кровью, и этим зарабатываю на жизнь. Так что сейчас, чтобы ты 
немного потешил
свое сердце, я вполне смогу одолжить жбан пива и увеселительном доме, куда на 
постой
разместили воинов. Ну не плачь так горько, Синухе, мальчик мой! Слезами ничего 
не
поправишь. Мальчишки есть мальчишки, им вечно надо что-то вытворять, от их 
безобразий
страдают и сокрушаются сердца матерей и жен, но с этим ничего не поделаешь, так 
было, и так
будет всегда. Все же мне совсем не хочется, чтобы ты притащил сюда еще 
каких-нибудь
богов, – если ты сотворишь такое, тогда уж точно в Фивах камня на камне не 
останется! Я
очень надеюсь, что этого не случится, хоть я, конечно, только простая женщина, 
старуха, и не
мне учить мужчин. Но ведь я любила Мерит больше, чем любят дочь, – насколько я 
могу
судить об этом, раз у меня не было детей. Я ведь всегда была уродлива и к тому 
же презирала
мужчин. Так вот, она была мне дороже дочери, и все же я должна сказать: она не 
единственная
женщина на свете, есть много других женщин, с которыми ты сможешь порадовать 
свое сердце,
когда пройдет время, и ты перестанешь скулить и успокоишься. Воистину, Синухе, 
время –
самое милосердное снадобье из всех снадобий, и оно засыпет как песок твою 
печаль, и ты
станешь замечать, что на свете есть другие женщины, которые неплохо смогут 
угомонить ту
маленькую штуку, что скрыта под твоим передником, и ты снова ощутишь довольство 
и
начнешь толстеть – для мужчин ведь нет ничего важнее этой их штуки. Ох, Синухе, 
господин
мой, как ты исхудал, щеки у тебя совсем провалились, я просто не узнаю тебя! Ну 
ничего,
сейчас я сварю тебе вкусную кашку, потушу рагу из молодых тростниковых побегов 
и одолжу
для тебя пива – если только ты перестанешь плакать!
Ее слова устыдили меня, я взял себя в руки и сказал:
– Я совсем не для того пришел сюда, чтобы быть тебе в тягость, дорогая Мути, я 
уезжаю
и, наверное, вернусь очень не скоро, если вообще вернусь. Поэтому мне хотелось 
до отъезда
посмотреть на дом, где я был счастлив, погладить шероховатый ствол смоковницы, 
дотронуться
рукой до порога, стертого ногами Мерит и маленького Тота. И не хлопочи ради 
меня, Мути, я
не могу есть твое зерно, потому что в Фивах сейчас царит великая нужда. Я 
постараюсь
прислать тебе немного серебра, чтобы ты смогла прожить, пока меня не будет. И 
еще: пусть
будут благословенны твои слова и ты сама, Мути, ты мне словно мать! Ты очень 
хорошая
женщина, хоть слова твои жалят как осы.
Мути всхлипывала и утирала нос своими жесткими ладонями. Она не отпустила меня, 
а
разожгла огонь и приготовила кушанье из своих скудных припасов, и мне пришлось 
его есть,
чтобы не обидеть ее, хоть каждый