ысленному, как и прежде, и ничему не научившемуся, 
который как
стадо собирался перед храмом. Гаванские руины были подобны смерти, но вдруг от 
груды
пустых корзин отделилась тень, и ко мне на четвереньках подполз человек. Это 
был маленький
худой мужчина, чьи руки и ноги искривились еще в детстве от недоедания. Он 
облизнул губы
почернелым языком и, глядя на меня безумным взглядом, спросил:
– Ты – Синухе, царский лекарь, перевязывавший раны бедняков во имя Атона?
Потом поднимаясь с земли, он рассмеялся страшным смехом и, указывая на меня 
пальцем,
сказал:
– Ты ведь Синухе, раздававший людям хлеб и говоривший: "Это хлеб Атона, берите 
и
ешьте его во имя Атона". Раз так, дай-ка мне во имя всех богов преисподней 
кусок хлеба, а то я
прятался много дней под самым носом у стражников и даже боялся спуститься к 
реке, чтобы
попить. Во имя богов преисподней дай мне хлеба! Рот мой совсем пересох, а живот 
позеленел,
как трава.
Но у меня не было с собой хлеба, чтобы дать ему, да он и не ждал этого, он 
вышел ко мне,
чтобы поглумиться надо мной ради своего ожесточения. Он сказал:
– У меня была хижина, пусть убогая и пропахшая тухлой рыбой, но она была моя. У 
меня
была жена, пусть некрасивая, изможденная, высохшая, но – моя. У меня были дети 
и хоть они
голодали на моих глазах, это были мои дети. Где моя хижина, где моя жена, где 
мои дети? Твой
бог забрал их, Синухе! Атон, всесветный разрушитель и губитель всего, забрал их,
 не оставив
мне ничего, кроме вот этого праха, зажатого в моем кулаке. Я скоро умру, но 
меня это не
огорчает.
Он опустился на землю передо мной, прижав сжатые кулаки к своему вздутому 
животу, и
просипел:
– Синухе, а может, наши забавы все-таки чего-то стоили? Пусть я умру, как 
умерли все
мои товарищи, но хоть память о нас останется в словах людей? Может, она 
останется в сердцах
тех, кто работает своими руками и чьи спины привыкли к палочным ударам. Может, 
они будут
помнить о нас даже тогда, когда вовсе забудут твоего Атона, а имя проклятого 
фараона сотрут
со всех надписей. Может, смутная память о нас останется в душе народа, и дети 
впитают ее с
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 324
горьким молоком своих матерей и выучатся на наших ошибках. Тогда они с рождения 
узнают
то, чему нам приходилось учиться. Узнают__________, что нет разницы между 
человеком и человеком, и
что кожа богача и вельможи легко рвется, если ее вспороть ножом, и что кровь 
есть кровь,
течет она из сердца голодного или сытого человека. Они узнают, что рабу и 
бедняку не след
доверять фараону или царским лекарям, или законам, или посулам знати – только 
крепким
кулакам, чтобы с их помощью придумать свои законы! А тот, кто не принимает 
сторону
бедняков, тот их враг, и в этом деле не может быть жалости и различия между 
людьми. Ведь ты
в своем сердце, Синухе, был не с нами. Значит, ты был наш враг, хоть ты и 
раздавал нам хлеб и
сбивал нас с толку своими речами о царском Атоне. Все боги на один лад, и все 
фараоны тоже,
и все вельможи, хоть сами они и не признают этого. Так говорю я, Мети, 
потрошильщик рыбы,
мне нечего терять, потому что я скоро умру, и мое тело швырнут в воду, и оно 
уничтожится, и
меня больше не будет. Но какая-то часть меня останется на земле, и ты узнаешь 
меня в
неспокойных сердцах рабов, в тайной усмешке в их глазах, в горечи молока, 
которым
истощенные матери будут вскармливать своих слабых детей. Я, Мети, потрошильщик 
рыбы,
заставлю забродить все, пока тесто не заквасится и не будет испечен великий 
хлеб!
По его речи и глазам я ви