, ибо из Низовья приходили дурные вести, которые 
Хоремхеб
нарочито раздувал, дабы возбудить в народе ужас перед хеттами.
Народ Фив ликовал, приветствуя Амона и нового царя, хотя тот был всего лишь 
ребенком
– так неразумно сердце человека, что оно всегда готово надеяться и уповать на 
будущее, оно не
хочет учиться на прошлых ошибках и мечтательно воображает, что завтрашний день 
будет
лучше нынешнего. Поэтому народ, теснясь по обеим сторонам Аллеи овнов и во 
дворах перед
святилищем, восторженно приветствовал нового фараона и осыпал его путь цветами; 
если же
кто-то не кричал, а стоял молча с угрюмым видом, воины Эйе и Хоремхеба живо 
втолковывали
ему древками копий, что такого поведения они не потерпят.
Но в гавани и в квартале бедноты еще тлели развалины, от них поднимался едкий, 
чадный
дым, а река пропахла кровью и трупами. На коньках храмовых крыш с урчанием 
вытягивали
шеи вороны и стервятники, не в силах взмахнуть крыльями от обжорства, а 
крокодилы, столь
же объевшиеся, ленились шевельнуть хвостами и валялись на берегу с разинутыми 
пастями,
позволяя мелким птичкам выклевывать остатки их ужасной трапезы, застрявшие 
между зубами.
Там и сям бродили среди развалин и пепелищ испуганные женщины и дети, рывшиеся 
на
местах своих бывших жилищ в поисках какой-нибудь хозяйственной утвари, а дети 
убитых
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 323
рабов и носильщиков бегали за царскими боевыми колесницами, подбирая конский 
помет и
выковыривая оттуда непереваренные зерна хлеба, ибо великий голод царил в Фивах. 
И я,
Синухе, шел вдоль причала, где так же пахло гнилой водой, смотрел на пустые 
корзины и суда,
стоявшие без груза, и ноги сами несли меня к "Крокодильему хвосту", на пепелище,
 и я думал о
Мерит и маленьком Тоте, погибших ради Атона и по моей глупости.
Ноги несли меня к развалинам "Крокодильего хвоста", и я вспоминал Мерит, 
сказавшую
мне: "Я мягкое ложе для твоего одиночества, если не изношенный тюфяк под тобой".
 Я думал о
маленьком Тоте, который был моим сыном, а я этого не знал; теперь же я видел 
его перед
собой, его по-детски нежные щеки и ручки, которыми он обхватывал мою шею, когда
прижимался ко мне лицом. Я шел по пыльной гавани, вдыхая едкий запах, и видел 
перед собой
пробитое копьем тело Мерит и залитое кровью лицо Тота, и пятна крови на его 
волосах. Вот
что виделось мне, и я думал, что смерть фараона Эхнатона была слишком легкой. Я 
думал, что
в мире не может быть ничего страшнее и опаснее царских сновидений, ибо они сеют 
кровь и
смерть, и тучнеют от них лишь крокодилы. Вот о чем думал я, проходя по 
пустынной гавани, в
то время как до моего слуха доносились приглушенные вопли ликующей перед храмом 
толпы,
приветствовавшей фараона Тутанхамона и воображавшей, что этот дурашливый 
ребенок,
мечтающий о красивой гробнице, изгонит неправду и установит мир, покой и 
благоденствие в
земле Кемет.
Я шел, куда вели меня ноги, и сознавал снова свое одиночество, сознавал, что в 
Тоте моя
кровь иссякла и что этого не исправить; упований на бессмертие и вечную жизнь у 
меня не
было, смерть казалась мне отдохновением и сном, она была подобна теплу жаровни 
в холодную
ночь. Все мои надежды и радости были украдены богом фараона Эхнатона, теперь я 
знал, что
все боги обитают в Темных Чертогах, откуда никто не возвращается. Фараон 
Эхнатон выпил
смерть из моей руки, но это не принесло мне облегчения, вместе со смертью он 
выпил
милосердное забвение, а я жил и не мог забыть. Мое сердце было полно 
ожесточения,
разъедавшего его как зола, я чувствовал злобу ко всем людям, чувствовал злобу к 
народу,
такому же тупому и бесс