ел, что горе и страх помутили его разум. Но он 
цеплялся за мои
колени своими руками в рубцах, удерживая меня, и шептал:
– Ты, Синухе, который много учился и умеешь читать и писать, ты, конечно, 
считаешь,
что потрошильщик рыбы не способен думать. Да, это трудно и требует многих 
усилий, но у
меня есть время – дни и ночи, чтобы думать, пережевывая траву и обсасывая 
соленые узлы
плетеных корзин из-под рыбы. Поэтому теперь я знаю, в чем была наша ошибка и 
почему нам
пришлось умереть. Ведь у нас была власть и земля была нашей, но мы не умели 
пользоваться
властью – мы научились грабить, ругаться из-за добычи и упиваться допьяна, так 
теша себя
своим новым положением. Мы объедались и обпивались, в то время как должны были 
убивать,
убивать и убивать не переставая, пока не убили бы всех, кто был не с нами. А мы 
в своем
убожестве не выучились этому ремеслу и, нищие и голодные, слишком высоко 
ставили
человеческую душу, пока этот кот Пепитамон и черный Эйе не показали нам своего 
мастерства
и не перебили нас всех. Но нам было уже поздно усваивать эту науку, зато, 
прячась среди
корзин, я видел много снов об убийстве, и свои сны я оставлю в наследство 
потомству; сны
мои, когда я умру, будут прокрадываться во мраке к спящим рабам и беднякам, так 
что пальцы
на их руках и ногах начнут подергиваться и скрючиваться от моих снов, хоть меня 
самого
давным-давно не будет.
Он смотрел на меня горячечным взглядом и держал мои колени своими руками в 
рубцах.
Тогда я опустился в пыль рядом с ним, поднял руки и сказал:
– Мети-потрошильщик, я вижу, что ты прячешь нож в своих лохмотьях. Убей меня, 
если
ты думаешь, что вина на мне. Убей меня, Мети-потрошильщик, ибо я устал от снов 
и радости
во мне нет. Убей меня, если это порадует твою душу. Другой услуги я не могу 
тебе оказать.
Он достал из-за пояса рыбничий нож и, вертя его в своих ладонях, покрытых 
шрамами,
посмотрел на меня; потом глаза его увлажнились, он заплакал, отбросил нож и 
сказал:
– Убийство бесполезно, я понимаю это теперь; убивая, ничего не добьешься, ибо 
нож
слепо бьет виноватого и невиновного. Нет, Синухе, забудь мои слова и прости мне 
мою злобу:
человек, ударяющий ножом человека, ударяет своего брата, и, может быть, мы, 
рабы и бедняки,
понимали это в сердце своем и не научились убивать. Поэтому, быть может, мы 
вышли в конце
концов победителями, мы, а не те, кто убивал нас, – своим убийством они 
опозорили и
погубили себя. Синухе, брат мой, наверное, наступит день, когда человек увидит 
в другом
человеке брата и не станет убивать его. Пусть мой плач до того дня останется в 
наследство
моим братьям, когда я умру. Пусть он, плач Мети-потрошильщика рыбы, 
прокрадывается в сны
бедняков и рабов, когда я умру. Пусть под мой плач убаюкивают своих слабых 
детей матери.
Пусть его всхлипы вечно слышатся в скрежете мельничьих жерновов, чтобы всякий 
узнавший
его в сердце своем находил рядом с собой брата.
Он дотронулся до моей щеки, его горячие слезы капали на мои руки, а зловонный 
запах
потрошильщика рыбы наполнял мои ноздри. Он сказал:
– Уходи, мой брат Синухе, чтобы стражники не убили тебя и чтобы тебе не 
причинили
вреда из-за меня. Уходи, но пусть мой плач пребудет с тобою во всякий миг, пока 
глаза твои не
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 325
отверзятся и ты не увидишь все то, что вижу ныне я, и тогда мои слезы станут 
для тебя
драгоценнее жемчуга и каменьев. Ибо плачу сейчас не я – во мне плачут поколения
порабощенных и битых из века в век. В моих слезах – тысячи и тысячи слез, 
состаривших мир и
сморщивших его лицо. Вода, что т