й. Боюсь, мне придется убить тебя, хоть мне это 
будет очень
неприятно – ведь ты мой друг!
Его слова показались мне забавными; они тем более были смешны, потому что два 
этих
недостойных человека, Эйе и Хоремхеб, занимались дележом царства в моем 
присутствии –
перед ними на полу сидел, быть может, единственно достойный и законный 
наследник по
мужской линии великого фараона, в чьих жилах текла священная кровь. Я не мог 
сдержаться и
стал хихикать, прикрывая рукою рот – как старая баба. Смех мой глубоко возмутил 
Эйе,
который сказал:
– Не годится тебе смеяться, Синухе! Речь идет о серьезных вещах, да и вообще 
смех
сейчас не в пору. Мы тебя, конечно, убивать не станем, хоть ты этого и заслужил,
 но, пожалуй,
даже хорошо, что ты все слышал и можешь быть свидетелем в нашем деле. Говорить 
о том, что
ты слышал, ты никому не будешь, ибо ты нам нужен и мы тебя привяжем к себе, 
привяжем
прочнее, чем любой клятвой. Надеюсь, ты понимаешь, что фараону Эхнатону самое 
время
принять смерть. Так что тебе, как его врачу, надо будет сегодня же вскрыть его 
череп и
постараться, чтобы твой нож проник достаточно глубоко и он смог умереть в 
соответствии с
добрым обычаем.
Хоремхеб сказал:
– Я в это дело ввязываться не стану, я и так замарал свои руки в дерьме, 
общаясь с Эйе.
Но он прав. Фараону Эхнатону придется умереть, иначе Египет не спасти. Другого 
пути нет.
А я все хихикал, прикрывая рукою рот, и не мог остановиться. Наконец я 
успокоился и
сказал:
– Как врач, я не могу вскрывать его череп, ибо для этого нет достаточных причин 
и
законы моего ремесла не позволяют мне этого. Но можете не волноваться: я по 
дружбе
составлю ему доброе снадобье. Когда он выпьет его, то заснет, а заснув, больше 
не проснется,
вот так я привяжу себя к вам и вам не придется опасаться, что я стану говорить 
про вас
что-нибудь дурное.
С этими словами я достал горшочек из цветного стекла, данный мне когда-то 
Херихором,
и в золотом кубке смешал свое снадобье с вином; в запахе напитка не было ничего
неприятного. Я взял кубок в руки, и мы все трое отправились в покой фараона 
Эхнатона, где он
лежал на постели с серым лицом и воспаленными глазами, сняв со своей головы 
венцы и
положив их рядом с жезлом и бичом. Эйе подошел поближе, с любопытством 
дотронулся до
венцов, взвесил на руке золотой бич и сказал:
– Фараон Эхнатон, твой друг Синухе смешал тебе доброе снадобье. Выпей его, тебе
станет лучше, а завтра мы спокойно обсудим все неприятные дела.
Фараон сел на постели и взял из моей руки кубок. Оглядев нас по очереди, он 
остановил
свой усталый взор на мне. Его глаза пронизали меня насквозь, так что по спине у 
меня
пробежала дрожь. Он спросил:
– Больному зверю оказывают милость палицей. Ты хочешь смилостивиться надо мной,
Синухе? Если так, благодарю тебя, ибо вкус разочарования горше смерти для меня, 
а смерть
кажется мне ныне сладостней мирры.
И я сказал ему:
– Пей, фараон Эхнатон, пей ради своего Атона.
И Хоремхеб сказал:
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 320
– Выпей, Эхнатон, выпей, мой друг. Выпей, чтобы спасти Египет. Я укрою твою 
слабость
своим платьем, как когда-то в пустыне близ фиванских стен.
И фараон Эхнатон поднес кубок к губам. Но рука его задрожала, и часть напитка
выплеснулась ему на подбородок. Тогда он обхватил кубок обеими руками и осушил 
его до дна,
а потом вытянулся на постели, опустив голову на деревянный подголовник. Мы 
смотрели на
него, все трое, но он ничего не