оворил нам, глядя прямо перед собой, в свои 
видения,
затуманенными воспаленными глазами. Спустя какое-то время его тело начало 
содрогаться,
словно от озноба, и Хоремхеб снял со своих плеч одежду и укрыл его. А Эйе взял 
венцы и
водрузил их двумя руками на голову, примеряя.
Так умер фараон Эхнатон. Я напоил его смертью, и он выпил ее из моих рук. Но 
почему я
сделал это, не ведаю, ибо не дано человеку знать свое сердце. Думаю все же, что 
я поступил так
не из одной только заботы об Египте, но из-за Мерит и Тота, который был моим 
сыном. И не
столько из любви к фараону, сколько из горечи и ненависти ко всему злу, 
принесенному им с
собой. Но прежде и вернее всего я сделал это потому, что так было предначертано 
звездами –
чтобы положенная мне мера стала полной. И, глядя на его смерть, я думал, что 
эта мера полна,
но не дано человеку знать свое сердце, сердце его ненасытимо, ненасытнее 
крокодила в потоке
вод.
И вот, убедившись __________воочию в смерти фараона, мы покинули Золотой дворец,
 запретив
слугам беспокоить царя, который спал.
Только на следующее утро они нашли его тело и подняли великий вой. Вой и плач
заполнили Золотой дворец, хоть многие, я думаю, испытали большое облегчение, 
узнав о его
смерти. Одна царица Нефертити стояла у ложа фараона без слез, и по ее лицу 
нельзя было
понять, что она чувствует. Прекрасными руками она дотрагивалась до тонких 
пальцев Эхнатона
и гладила его щеки – так было, когда я явился, чтобы, в соответствии со своей 
должностью,
препроводить тело царя в Дом Смерти. Золотой дворец и Дом Смерти были в 
Ахетатоне
единственными обитаемыми домами. Я выполнил эту свою обязанность и в Доме 
Смерти
препоручил тело обмывщикам и бальзамировщикам, чтобы они приготовили его для 
вечной
жизни.А затем, в соответствии с законом и обычаем, фараоном должен был стать 
юный Сакара.
Однако разум его от горя совсем помутился, он смотрел вокруг себя бессмысленным 
взором и
не мог выговорить ни единого слова, привыкнув слушать и произносить лишь слова 
фараона
Эхнатона. Эйе и Хоремхеб говорили с ним и пытались втолковать ему, что должны 
поспешить
в Фивы, чтобы принести жертву Амону, если он хочет сохранить трон за собой. Но 
он не верил
им, ибо был еще ребячлив и грезил наяву. Вот почему он сказал:
– Я сделаю так, что все народы узнают свет Атона; я построю храм своему отцу 
Эхнатону
и буду служить ему как богу в его храме, ибо он был велик и не было среди людей,
 ему равных!
О ребячливости Сакары рассказывали еще такое: когда отряд стражников в боевом
порядке покидал пределы проклятого города, Сакара побежал следом за ними, со 
слезами
умоляя их вернуться ради фараона, говоря: «Вы же не можете вот так покинуть 
ваши дома и
ваших жен с детьми!» На что сарданы и сирийцы ответили громким хохотом и 
насмешками; а
один из младших военачальников обнажил свое детородное оружие и показал его 
Сакаре со
словами: «Где он, там и дом и жена с детьми!»
Вот так в своей ребячливости Сакара наносил урон царскому достоинству, клянча и
умоляя наемников вернуться.
Что касается Эйе и Хоремхеба, то они, поняв его неразумие, оставили его. А на
следующий день случилось так, что Сакара отправился с копьем на рыбную охоту, 
на воде его
тростниковая лодка перевернулась, и он угодил в пасть крокодилам, которые его 
съели. Так
говорили. Как было на самом деле, я не знаю. Но я не верю, что его убил 
Хоремхеб. Скорее это
было делом рук Эйе, которому не терпелось вернуться в Фивы, куда его манила 
власть.
После этого происшествия Эйе и Хоремхеб направили стопы к юному Туту, который, 
по
своему обыкновению, играл, сидя на полу, в куклы, изображая похоронную 
церемонию, и его
супруга Анхсенатон играла вместе