тправил меня вперед, чтобы я, представ перед фараоном, поведал ему 
обо всем
случившемся – ведь фараон доверял мне как другу. И я предстал перед ним, но все 
во мне
окаменело, я не чувствовал ни скорби ни радости, и серце мое было закрыто для 
него. Он
обратил ко мне свое изможденное серое лицо с потухшими глазами, руки его 
бессильно лежали
на коленях, и он сказал, глядя на меня:
– Синухе, ты вернулся ко мне один? А где же все верные мне? Где все, которые 
любили
меня и которых любил я?
Я ответил:
– Старые боги правят опять в Египте, и жрецы в Фивах приносят жертвы Амону в 
виду
ликующего народа. Они проклинают тебя, фараон Эхнатон, и твой город тоже, и 
твое имя они
предают проклятию на вечные времена и счищают его со всех надписей.
Он нетерпеливо пошевелил рукой, и лицо его на миг зажглось прежней страстью. Он
сказал:
– Я не спрашиваю, что происходит в Фивах. Я спрашиваю, где верные мне, где те, 
кого я
любил?
Я ответил:
– С тобой по-прежнему твоя прекрасная супруга Нефертити. Твои дочери с тобой. 
Юный
Сакара охотится на рыбу в реке, а Тут разыгрывает с куклами погребальные обряды,
 как и
прежде. Что тебе до остальных?
Он спросил:
– Где мой друг Тутмес, который также и твой друг и которого я любил? Где он, 
этот
художник, под чьими руками оживали камни для жизни вечной?
– Он умер ради тебя, фараон Эхнатон, – ответил я. – Негры проткнули его копьем 
и
сбросили его тело в реку крокодилам, потому что он был верен тебе. И если он и 
оплевывал
твое ложе, тебе не стоит вспоминать об этом сейчас, когда в его опустевшей 
мастерской воют
шакалы, а его ученики разбежались, побросав инструменты и изваяния, в которые 
он вдохнул
бы вечную жизнь.
Фараон Эхнатон повел рукой у лица, словно смахивая паутину, и принялся называть
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 317
имена тех, кого он любил, и про некоторых я отвечал: «Он умер ради тебя, фараон 
Эхнатон».
Но про многих других я говорил: «Он приносит жертвы Амону, облачившись в 
праздничные
одежды, и проклинает твое имя, фараон Эхнатон». Наконец я сказал:
– Царство Атона рухнуло, фараон Эхнатон. Царства Атона нет больше на земле. 
Амон
правит ныне – как и прежде.
Он смотрел перед собой тусклым взором и нетерпеливо шевелил своей бескровной 
рукой.
– Да, да, я знаю все это, – сказал он. – Мои видения рассказали мне. Вечное 
царство не
умещается в земных пределах. Все будет так, как было, – страх, ненависть и 
неправда владеют
миром. Поэтому лучше мне было умереть, а всего лучше никогда не родиться, чтоб 
не видеть
мерзостей и зла, творящихся на земле.
Его слепота вызвала во мне гнев, и я с горячностью воскликнул:
– Ты не видел и малой толики зла, происшедшего по твоей, фараон, вине! Кровь 
твоего
сына не стекала по твоим пальцам, и твое сердце не застывало в груди от 
предсмертного крика
твоей любимой! Поэтому речи твои – пустая болтовня, фараон Эхнатон!
Он устало ответил:
– Оставь меня тогда, Синухе, раз я – причина зла. Оставь меня, чтобы тебе не 
пришлось
еще страдать по моей вине. Оставь меня, потому что довольно уже я насмотрелся 
на твое лицо
и на лица всех людей, сквозь которые я вижу лицо зверя.
Но я сел на пол перед ним и сказал:
– Нет, фараон Эхнатон, я не оставлю тебя, я хочу, чтобы моя мера была полна, 
для этого,
верно, я, появился на свет, и это судили мне звезды еще до дня моего рождения. 
Знай: жрец Эйе
прибыл сюда, а на северной грани