глупости не смог уберечь его, а Мерит не хотела оставлять тебя. 
Они умерли
из-за твоего безумия, но теперь ты образумишься, я надеюсь, господин!
Оглушенный, я молча смотрел на него. Потом спросил:
– Это правда?
Но мне не нужен был его ответ, чтобы понять, что это правда. Я сидел на пыльной 
земле,
я больше не плакал и не чувствовал боли. Все во мне застыло и замкнулось, и 
сердце тоже. Мне
было все равно, что случится со мной.
«Крокодилий хвост» полыхал, объятый пламенем, дыша мне в лицо дымом и посыпая
голову пеплом, и в нем сгорало тело маленького Тота и прекрасное тело Мерит. 
Они сгорали
вместе с убитыми рабами и носильщиками, и я не мог сохранить их для вечной 
жизни. Тот был
моим сыном, и, если то, что я думал, было правдой, в его жилах, как и в моих, 
текла священная
кровь фараонов. Если б я мог знать это раньше, быть может, все сложилось бы 
иначе, потому
что ради сына человек способен совершить то, что не станет делать ради себя. Но 
теперь было
слишком поздно: его священная кровь сгорала вместе с кровью рабов и 
носильщиков… его не
было больше… И я знал, что Мерит утаивала от меня это не только от гордости и 
одиночества,
Мика Валтари: «Синухе-египтянин» 315
но еще из-за моей ужасной тайны. И вот теперь я сидел на пыльной земле среди 
дыма и
огненных искр, и пламя их тел обжигало мое лицо.
С этого мгновения все стало мне безразлично. Я позволил Каптаху повести меня, 
куда он
хотел, и следовал за ним, ничему не противясь. Он повел меня к Эйе и Пепитамону.
 Сражение
было окончено, квартал бедняков пылал, а они восседали на золотых седалищах, 
водруженных
на каменном причале, и творили суд над пленниками, которых воины и «рога» 
подводили и
ставили перед ними. Всякого пойманного с оружием в руках вешали на стене вниз 
головой,
всякого завладевшего чужим добром бросали в реку на съедение крокодилам, 
всякого
встреченного с крестом Атона на шее или на платье били палками и отправляли на 
каторжные
работы, женщин отдавали неграм и воинам для развлечений, а детей – в храмы 
Амона, чтобы их
растили там. Так свирепствовала смерть на берегу реки в Фивах, ибо Эйе не был 
милосерден,
он завоевывал благосклонность жрецов, говоря:
– Пустим дурную кровь, чтобы очистить египетскую землю!
А Пепитамон был в гневе оттого, что рабы и носильщики разорили его дом, 
выпустили из
клеток всех кошек и унесли их молоко и сливки своим детям, так что кошки 
изголодались и
одичали. Поэтому Пепитамон не знал жалости, и в два дня стены города были 
заполнены
телами людей, повешенных вниз головой.
Жрецы с ликованием восстановили изображение Амона в его святилище и принесли 
ему
великую жертву. Следом стали воздвигать на прежних местах изображения других 
богов, и
жрецы с торжеством объявили народу:
– Не будет больше ни голода ни слез в земле Кемет, ибо Амон вернулся и 
благословляет
всех верующих в него! Вспашем его поля, и Амоново зерно воздаст нам 
тысячекратно,
довольство и изобилие придут снова в Египет!
Несмотря на эти заверения, голод в Фивах разросся до небывалых размеров, и не 
было
дома, где не лили бы слез, потому что негры и сарданы разбойничали вовсю, не 
делая различий
между «крестами» и «рогами», насиловали женщин, продавали в рабство детей, но 
Пепитамон
был не в силах остановить разбой, а у Эйе не хватало власти на это. А те 
говорили:
– Власть держится на остриях наших копий и на наших палицах. Поэтому лучше
помалкивайте и не мешайте нам!
И словно не стало в Египте фараона: жрецы объявили Эхнатона ложным и незаконным
царем и прокляли его город, а от его преемника потребовали явиться в Фивы, 
пасть ниц перед
Амоном и принести ему жертву, то